Щедрости ради, разнообразия для

   Прохожие в капюшонах похожи на рыцарей средневекового ордена. Ждешь, что вот-вот откинет с глаз искусственный мех, поднимет лицо, произнесет: "А ты присягал на верность "Единой России?" и проткнет партзначком сквозь куртку, чтобы прощупать, бьется там, внутри, правильное сердце или нет.
   По Саратову мело как надо, как Пастернак завещал. Второй день февраля все-таки. Машины стояли в длиннющих пробках, сердито гудя клаксонами. Скользкие подножки маршруток угрюмо встречали новых пассажиров. Ветер, не считаясь ни  с кем и ни с чем, по-хулигански мел грязь, вправо-влево, вверх и вниз, и надо было только успевать поворачиваться спиной, чтобы отклонить приглашение на этот грязевой танец. Меня, правда, не приглашали. Мне мироздание залепило пощечину по левой щеке, а потом плюнуло в правую. Равновесия ради.
   - Заполните заявку, если вам нужен журнал.
   Серая мышь в серых очках и в в сером свитере стояла, плотно загородившись от окружающего мира стойкой. "Вы жалкие убогие ничтожества", - читалось за поблескивающими линзами. "Вы не знаете и половины того, что знаю я. Вы тратите время на развлечения, а я королева в храме наук, заведующая книжными полками, и даже пыль на этих полках - моя!"
   Я заполняю торопливо, мысленно отсчитывая количество номеров в своей газете, уже вышедших за время моего отсутствия.
   - Господи! ДЕВУШКА!
   Мышь искренне возмущена, но за возмущением не скрыть злобного торжества и ликования.
   - "Новый мир" в год выходит всего 12 раз! Откуда вы взяли 20 и 30-е номера?! Позор! Позор! Вы журналисты? Позор! Господи! Позор!
   Триумф маленького человека не сравним в своих масштабах ни с чем другим. Это месть за несложившуюся личную жизнь, за скучную работу, за неяркую внешность, за ту же пыль, въевшуюся в характер и не терпимую к неправильным ударениям и татуировкам на копчике.
   - Позор! Позор! Позор!
   Мир рушился под этим громовым "ПОЗОР!", Пушкин и Толстой укоризненно качали головами и обиженно отворачивались. Няня, читавшая мне "Сказку о рыбаке и рыбке", замолкала в знак протеста и обиженно скрещивала руки на груди. Раскольников лез за пазуху, и оттуда зловеще поблескивало лезвие топора. В немом гневе ветер за окном затих на мгновение, а затем ударил с новой силой. Даже столы и стулья возмущенно придвинулись друг к другу, а дерево стойки, на которую я облокотилась, вдруг стало холодным и шершавым.
   - Позор!
   Потускнели и без того тусклые лампочки, угрюмо согнулись стеллажи, зашуршали с упреком страницы газетных подшивок.
   - Возьмите ваш "Новый мир"!
   Бам. На стойку тяжело упали 9 томов издания.
   - Могу я взять их домой? - прозвучал мой неуверенно мой голос, и враждебно зашикали на него со всех сторон древние фолианты.
   - Я вас спрашивала, вы сказали: не надо! Смотрите здесь!
   "Новый мир", как обиженный муж, молчал и неохотно доверял мне свое содержание. "Как работа? - спрашивала я, старясь как можно акуратней листать страницы. - Что нового?" Муж не отвечал, и по громкому сопению я поняла: ни нежность, ни любовь сегодня не помогут. Вечер явно грозил стать одним из тех, какими так богата многолетняя семейная жизнь.
   Я пристыженно оделась и тихо ушла, оставив мужа в библиотеке. Лишенная грациозности от рождения, я была еще более неграциозна в своем позоре, и, казалось, даже прохожие читают это по моим заплетающимся ногам. Я натянула капюшон, чтобы скрыть позор, но он проступил на носу, на щеках, пребольно щипая их до красноты и шелушения.
   Я дошла до дома и усадила позор за стол. И пока я пишу, он болтает ногами и пьет чай из моего стакана, озорно щурясь на меня рыжими глазами. Кажется, он решил остаться со мной навсегда. Кажется, серая мышь получит моего мужа задаром.

И жили они долго и счастливо

   Каждое мое утро и вечер начинаются одинаково. Сонным голосом Он говорит: "Доброе утро, зая" или "Сладких снов, моя любименькая". Кто сказал, что не бывает идеального мужчины? Он опровергает все предрассудки своим: "Конечно, я разбужу тебя, моя хорошая" и утверждает обратное бесконечными: "Очень люблю тебя, очень!" Завидно? Мне тоже. Потому что мой брат неповторим в отношениях со своей девушкой.
   Ладно. Давайте объективно. Моя точка зрения - точка зрения незамужней одинокой девчули, на горизонте которой уже замаячил силуэт котика. Я зла по определению, мне не дарят цветов, конфет и игрушек, не называют "заей" и не встречают после работы. Я не могу быть доброй, не могу смотреть на целующиеся парочки возле KFC, не могу видеть парней , заслонившихся большим плюшевым медведем для "любименькой", не могу видеть девиц с фотоотчетом о подаренном букете. Меня мучат рвотные позывы как реакция на всю эту псевдоромантику времен 18 века, барочное излишество и дурновкусие. Апогеем становятся фотографии сплетенных рук: я толстокожа, моя душевная организация недостаточно тонка, чтобы прочувствовать всю духовность отношений. Да и бог с этим всем, речь-то не обо мне.
   Чувство испорченной пластинки не покидает меня уже третий год: я наблюдаю сценарий, которому сто лет в обед, исчерпавший себя как Тарантино после "Криминального чтива" и "Убить Билла" (кое-кто запустит в меня помидором после этих слов): "- Что делаешь? - Ниче не делаю. - Что интересного? - Ниче интересного?" - слышу я каждый день с частотой раз в час. Господи, спаси и помоги: ЧТО ЭТО? "- Что нового? - Ниче нового". Я давала этим отношениям максимум месяц, но пошел четвертый год и по-прежнему: "- Что расскажешь? - Не знаю, что рассказать".
   Барометр моих отношений - это возможность поговорить. Отметка "удовлетворительно" не будет достигнута при намеке на "не знаю, что рассказать". Рая говорит, что из-за таких вот моих неправильно расставленных приоритетов я и выбираю не тех, кого надо: ищу мало-мальски интеллектуальных типов, а те в свою очередь преподносят свои "интеллектуальные" сюрпризы, правда, не сразу. Ну и бог с ними, с сюрпризами, зато мне всегда есть что вспомнить, и если нас (к счастью, редко) сводит в дальнейшем судьба, то непременно прозвучит: "я помню, как мы с тобой говорили о".
   Я свидетель: мой брат с девушкой не говорят о. Они вообще не говорят, но при этом говорят все время. Не знаю, как это происходит, но, видит бог, она будит во мне самые нехорошие чувства, когда начинает трезвон в 7 утра по принципу "буду звонить, пока не ответит". А по вечерам заводится другая песня: "Не ложись спать в знак солидарности - я готовлюсь к экзамену". "Хорошо", - говорит он, но вскоре засыпает. Через час раздается звонок, он вскакивает от неожиданности, и уже спустя минуту я слышу визгливый голос в трубке: "Как?? Ты уснул?! Несмотря на то, что я тебя просила?? Ты меня не любишь!!!" Догадываетесь, чем они занимаются в ближайший час? Правильно, любят друг друга. Практически в буквальном смысле: он говорит, как сильно любит ее, а она доказывает мастерское владение способами выноса мозга. И это не так, как делаю я: поток сознания, замешанный на орфографически-правильном построении витиеватых конструкций и предложений. Это просто визг, в котором можно расслышать "ты не любишь меня! докажи, что любишь!"
   Мазохизм - он многранный. И проявляется порой в очень неожиданных вещах. Брат мой, высокий, симпатичный, далеко не самый деградирующий представитель альфа-самцов его возраста (23), превращается в человека, которого я не знаю: "да, зая", "конечно, зая", "как скажешь, зая", "сделаю, зая". Зая на другом конце провода постепенно успокаивается и снова просит не спать до утра в знак солидарности.
   Люблю инфантильность, она дает много тем для постов. А пока я злобно отстукиваю на клавиатуре желчные и ядовитые фразочки, брат мой нежно шепчет в трубку: "Люблю тебя, моя хорошая", нежно глядя при этом на кусочек сырой сосиски, зажатой в свободной от телефона руке. И как-то пропадают сразу все сомнения. Конечно, любит!

Выпрямляя кривые

   Я знала, что за чередой мелких неурядиц и переживаний, непременно последует что-то крупное, значительное, способное пнуть так, что летишь далеко-далеко, почти невесомо, и если бы не боль при падении, то даже приятно. Ника назвала это ударом по амбициям, злосчастная Козонкова, ставшая тем самым общим знаменателем, который подвел черту, - комплексом отличницы, а Ксюша - неумением скрыть то, что для меня действительно важно. Паршивое общество, испорченное, в общем-то, несчастными людьми, которых, в общем-то, можно пожалеть: нелюбимая жена - нелюбимый муж, тоскливый быт - рутинная работа, убогий общественный транспорт - плохие дороги, нереализованные мечты - комок обид, собранных в прошлом и укатившихся далеко в будущее.
   Моральные инвалиды, раненные когда-то острым углом повернувшейся к ним судьбы, считают своим долгом ранить других, может, для закалки, может, разнообразия ради. Да и бог с ними, с обиженными. Гораздо важнее то, что в жизни ты ограничен целым рядом правил, социальных норм и предписаний, давно и непонятно кем придуманным списком обязанностей, законов и прочих не самых лучших пережитков советской идеологии. Мало того, ты ограничен и в этическом плане, потому что должен понимать, что не всегда можешь искренне сказать человеку: "Ты дорог мне" или преподавателю: "Мне действительно важна оценка, которую вы мне поставите". Построенное на самых низменных инстинктах желание воспользоваться чужой слабостью - самое недостойное желание на свете. И неважно, что на самом-то деле это не слабость, а откровенность, неприятие фальши и необходимости скрыть что-либо за десятком почти приросших к коже масок.
   Комплекс отличницы подразумевает, что ты не можешь допустить ошибку. Он просто не дает на нее право, ни в учебе, ни в жизни, и преследует всюду - в ставшем вторым домом рабочем кабинете или в домашних диванных дискуссиях. И, как бывает всегда, когда боишься сделать что-то не так, - совершаешь череду именно ошибочных действий: влюбляешься не в того человека, устраиваешься не на ту работу, покупаешь не ту одежду, выбираешь не ту компанию. Это потом, не желая бросать начатое, пытаешься с помощью терпения и скромного запаса жизненного опыта выпрямить все кривые. Но стоит ли? Правда, стоит ли?
   "Муми сильная, умная - справится", - говорит Маша, и действительно, господи, одной кривой больше - одной меньше - не впервой ведь.

Ненависти и брезгливости пост.

   Заводила этот блог с целью хоть в какой-то части своей жизни быть максимально искренней, сбрасывая ежедневную одежду из фальши, надеваемую утром и часто даже не снимаемую на ночь. Ловлю себя на мысли, что это так же утопично как строительство коммунизма: если первые постов 20 писались действительно с совершенно обнаженной душой, то сейчас, по мере того как взрослеет эта страница, а вместе с ней и я, как растет число гостей, и в том числе из круга моих знакомых, кое-какие вещи начинают озвучиваться более завуалированно. Когда прежде чем запостить что-то задумываешься "А правильно ли поймет меня такой-то такой-то? Ах, да, надо же еще учесть, что прочтет и такой-то такой-то", - это уже не откровенность. Не интимный монолог перед зеркалом, в котором ничего не скрыть и не утаить. Тщательно отобранная правда с кучей ценных, но опущенных фактов из-за вероятностного неправильного их толкования кем-то другим.
   Есть ли в этом мире абсолютная открытость, если мы лишены возможности уединения, а наша планета похожа на гигантское общежитие с общей кухней и спальней? Это дурацкое общество, в котором каждый стремится заглянуть в чужое окно, чтобы посмаковать подробности чужой жизни, любые, даже самые абсурдные: не засохло ли алоэ в горшке и кто довозил соседку вечером до дома. Лезли бы молча, но нет же - каждый пытается пребольно ткнуть в твой монастырь своим уставом, и неважно, что у того давно пообтрепались страницы и отвалилась обложка. Люди, глупые и невежественные, грубые и бестактные, в нечищеных сапогах и ботинках, громко топают в твоей душе, оставляя почти не стираемые следы теплой грязной зимы, чавкают свежими новостями и сплетнями, иногда давятся ими, но, увы, очень редко - насмерть.

О прыжках в кольцо

Шло первое декабря. Маразм крепчал. Красноярский лев в погонах безрезультатно пытался одолеть чахлый забор из крапивы, обидно кусающий лапы и хвост. Лев – животное забавное. Никогда мне, кстати, не нравилось. Для меня оно навсегда дрессированное и я не представляю его иначе как прыгающее через горящие кольца по приказу укротителя.

Лев, который писал мне, исключением не был. Я поняла это практически с первых минут переписки, хотя и заняла-то она всего час. С ними, с царями зверей, можно повеселиться, если сначала погладить по шерсти, а потом против. Всегда любила наблюдать, как становится дыбом пышная грива, как скалятся зубы и выпускаются когти. Надо было идти на парикмахера: могу смотреть вечно, как падает на пол состриженная острыми сатирическими ножницами шерсть.

«Ты обвАрожительна», - писал лев, и я, вспомнив, что не стоит поправлять мужчин, ибо это больно задевает самолюбие, решила закрыть глаза на эту досадную мелочь. «Давай те», - тем временем продолжал лев, - «по мимо». Отдайте мне должное – я сдержалась.

Мужчины! Если вы знакомитесь с девушкой, никогда не пишите ей, что этого хочет ваша мама! Это огромнейшая ошибка! Лев об этом не знал. А если бы и знал, все равно не принял бы за ошибку, ибо львы не ошибаются. «Мама, - доверительно сказал мне он, как будто бы на ухо, - хочет побыстрее меня женить. Спешит!» Мой внутренний дерьмометр (я не рассказывала, что в меня встроен прибор, автоматически измеряющий уровень … нехорошего в человеке или всяких неудобств в нем для меня? В общем, он есть, и пикает при приближении к значению выше среднего) тихонечко запищал. Негромко, но настойчиво. А вскоре достиг критической отметки, потому что: «Я сам не тороплюсь, если честно. И не хочу особо. Просто мама хочет. Она же у нас там, сюда она приезжать не хочет, а так хотя бы в гости приезжала. Да и вообще как бы надо наверное. Одним словом, у меня же ведь мама только одна, и как она скажет, так и будет. Она же мне плохого не пожелает. Почему бы не исполнить ее мечту? Меня уже долго настраивают к этому и я уже решился. Так что назад пути нет».

Без сарказма – мне стало его жаль. Всегда испытывала острую жалость к тем, кого заставляют, приставляют к голове пистолет и говорят: «Делай!» У меня перед глазами картинка: я в пятилетнем возрасте стою на стуле и отчаянно реву. Не плачу, а именно реву. А мама стоит рядом и всеми правдами и неправдами пытается уговорить меня открыть рот, чтобы сбрызнуть больное горло ингалиптом. Я не знала, как объяснить маме, что не хочу. Что мне страшно и противно. Я плакала так, что охрипла, и поминутно повторяла: «Ну пожалуйста, мама! Пожалуйста, не надо!» В итоге мама меня уговорила. Я продалась за большого мягкого желтого зайца – объект моих страданий, тоже явно страдающий по мне в витрине игрушечного магазина рядом с домом.

Почему-то лев мне представляется в этом случае стоящим на высоком табурете, с которого обычно они, разгоняясь, прыгают в это злосчастное горящее кольцо. Клянусь, что вижу его слезы, а крики «Пожалуйста, не надо!» не слышны только из-за гула уговоров и убеждений сидящих на зрительских местах родственников. Искренне верю, что сейчас он находится в стадии разбега. Но очень не хочу, чтобы брак со мной стал тем самым кольцом, в которое надо прыгать, зажмурившись. Или за большой кусок мяса

Для тех, кто не понял: я должна была подарить свою молодость, ум и амбиции человеку, которому брак этот, в общем-то, не нужен, но ради того, чтобы у его мамы был повод навещать его в Красноярске. Такие чувства достойны похвалы, но пусть недостойна похвалы я, из чистого эгоизма и жадности не желающая быть чьим-то поводом приехать.