Религиозные метастазы

Мало чего в жизни я боюсь больше, чем религиозных фанатиков. Мне кажется, нет ничего страшнее толпы обезумевших людей, которым застит глаза какая-то идея. Это как живая раковая опухоль, пустившая метастазы в масштабе всего государства. Особенно если государство это – исламское, и религия – единственная реальная сила, а все прочее – закон, правосудие – подобно полномочиям действующей королевы Елизаветы в Великобритании: красиво, но только формально. Кстати, никогда не понимала и тех, кто мечтает жить в арабских странах, искренне веря в изысканность Востока, пряность его быта и обычаев, тонкость ментальности. Когда-то читала книгу «Суад, сожженная заживо», и по прошествии многих лет продолжаю недоумевать, когда девочки взахлеб говорят о том, что это их любимая книга. Девочки, у вас все хорошо? Или вы – активные члены подпольного БДСМ-клуба? Дедушка Фрейд пустился бы в долгие увлекательные психозаключения по вашему поводу, и не одна сигара побывала бы в его руках. Я про Суад долго старалась забыть. Но вместо этого прибавила еще одну подобную вещь – фильм «Забивание камнями Сорайи М.» И если книга – лишь тренажер для воображения, не оставляющий в памяти картин, только строки, то кино – наглядность, после которой сложно закрыть глаза и не видеть перед собой зарытую по пояс в песок иранскую женщину.

Я точно бы не рекомендовала этот фильм никому. Разве что людям, лишенным чувствительности, с сердцем, одетым в броню равнодушия, тем, кому не свойственна эксцентричность и экзальтированность, кто способен посмотреть и сказать: «Все это, конечно, грустно, но мне-то что, я живу в светском государстве». По поводу светскости Дагестана я бы высказываться не стала: мода на религию растет, хиджабы продолжают оставаться в топе популярного стиля одежды, а споры «верных» с «неверными» ведутся на всех фронтах, особенно активно – на виртуальном. Тем и страшна история Сорайи – женщины, ложно обвиненной своим мужем в измене и приговоренной к смертной казни через забивание камнями. Нет, не тем, что наступит день, и забивание камнями станет официально принятым способом смертной казни для женщин, совершивших прелюбодеяние. А тем, что такие маленькие городки, в которых жителей - наперечет, и каждый делит с тобой трапезу, а после – свидетельствует против тебя – это наша реальность, и счастлив тот, кто не понимает сейчас, о чем идет речь.

Мой психологический предел наступил в тот момент, когда сыновья бросили камни в свою мать. И если исходить из определения слова «катарсис» как чувство очищения, достигаемого с помощью какого-либо вида искусства, то это не он. Это мучительный рвотный рефлекс при виде обезумевших от вида крови мужчин, в которых от хрестоматийного «Аллаху акбар» проснулся инстинкт убивать.

«Прости им, Господи, ибо не ведают, что творят», - говорилось в Евангелии от Луки. Но они ведают, Господи, к чему милосердие?

Из нашего окна - вашему...

    Жизнь в многоэтажных секционных домах – это настоящая школа выживания. Та самая, которую проходят один раз и навсегда, чьи уроки врезаются в память и находят свое применение в самых разнообразных ситуациях. И завершив обучение (а у кого-то оно непрерывное), с гордостью получаешь аттестат особого образца и понимаешь, что видел, если не все, то очень много.

В самом деле, жизнь в многоэтажке – это сплошное коллективное действо. Не всегда приятное, не всегда вдохновляющее, не всегда мирное, но ты – его непосредственный участник и соучастник, и никуда от этого не деться. Как в советских лозунгах: «Человек – часть системы, винтик в огромном механизме». Не все винтики движутся синхронно и выполняют одинаковую работу: например, ты ложишься спать, а у соседей сверху только начинается шумное застолье с многообещающим продолжением. Или наоборот, живущим в режиме «совы» (любители работать по ночам) сложно не отвлекаться на плач соседской малышки, у которой режутся зубы. И ребенка жалко, и поработать требуется, и что делать – непонятно.

Иногда винтики приходят в серьезные трения друг с другом. Это неизбежно, если посреди ночи тебя будит настойчивый звук звонко капающей на ламинат воды. Даже самый уравновешенный, практически достигший нирваны гражданин потеряет спокойствие, ступив спросонья в огромную лужу, натекшую благодаря забывчивости жителей 5-го этажа. Тут и гневное «Эй вы там, наверху!», и оценка ущерба, и унылая уборка пострадавшего пола, и стресс на фоне расплывшегося желтого круга на недавно побеленном потолке, и прочие малоприятные моменты. А утром, между прочим, на работу, и, слава богу, если она любимая…

Кстати, утро – это совершенно отдельная страница в истории жизни подъезда. Можно не глядя на часы, определить время по соответствующим признакам пробуждения жильцов: в 7 откроет окна пенсионерка этажом ниже, в половине восьмого громко протопают спускающиеся с пятого этажа сестры-школьницы, в 8 снимет сигнализацию и хлопнет дверью автомобиля сосед с площадки. График, доведенный до автоматизма, не знающий сбоев во времени и технических неувязок.

Эпопее под названием «Ремонт» тоже посвящено немало горьких часов. Неизменно, каждый год счастливчик, начавший и закончивший ремонт, передает эстафетную палочку следующему. Это как протяженный пост: недели, а то и месяцы терпения, смирения, покорности, замешанные на постоянном повторении мантры: «Когда-нибудь это закончится». При отсутствии успокаивающего эффекта повторить n-ное количество раз. Причем ремонт тоже делается как бы сообща: мимо твоей двери проплывают мешки с цементом, известкой, канистры с грунтовкой, рулоны обоев, упаковки ламината, ведра с песком, плитки кафеля и бессчетное количество мешков с мусором. Ты ступаешь по ступенькам, покрытым опилочной стружкой, как по мягкому летнему песочку, вдыхаешь облачка пыли, засыпаешь и просыпаешься под чарующую музыку дрели и перфоратора и главное – искренне желаешь соседям скорейшего завершения ремонта. Интонацией выделяя ключевое слово – «скорейшего».

Жить в многоэтажном доме – это знать, какого цвета постельное белье у тех, кто живет сверху, потому что невозможно закрыть глаза на настойчиво бьющие по окнам пододеяльники и простыни. Бог с ними, с потеками, которые остаются после каждой такой стирки. И можно даже, скрепя сердце, простить проигнорированную просьбу не вешать поверх белых вещей черные брюки и носки. И даже неожиданно свалившаяся на вашу веревку кофта 50-го размера не в состоянии омрачить вечер, если соблюдается самое главное правило: ни в коем случае не выливать недопитое молоко из окна, не крошить хлеб и не избавляться от остатков остывшей каши, особенно если внизу (пусть даже очень далеко внизу) виднеется чья-то голова. Даже при самых убедительных объяснениях: «Молоко не допил, поэтому вылил» или «Мы просто хотели воробьев хлебушком накормить» вы наживаете врага на все дальнейшее совместное проживание (а оно все-таки совместное, несмотря на тонкие перегородки между квартирами). Одним словом, не надо так.

Жить в секции – это значит научиться понемногу разным языкам, знать об особенностях национальной кухни у того или другого народа, отмечать сходства и различия в культуре и быте. Это знать, что у кого на ужин (потому что запахи кулинарных фантазий выдают меню хозяев с головой) и иметь возможность к этому ужину присоединиться. Это научиться различать солистов Rammstein и Metallica, звучащих справа, от Эльбруса Джанмирзоева и Загира Магомедова, поющих слева. Это делить радость рождения сына, помогать готовиться к сватовству, поддерживать в минуты утраты близких. Это учиться принимать людей такими, какие они есть: с привычкой выбрасывать мусорные пакеты из окна, громко выражать свои эмоции, любящие поскандалить или, наоборот, повеселиться, или упражняться в прыжках посреди ночи. Привыкаешь к ним ко всем как к членам семьи и по-своему любишь, но все-таки…

Но все-таки я бы предпочла жить на самом верху, чтобы неожиданные сюрпризы могли принести разве что голуби, которых недокормили хлебом сердобольные соседи.

Щедрости ради, разнообразия для

   Прохожие в капюшонах похожи на рыцарей средневекового ордена. Ждешь, что вот-вот откинет с глаз искусственный мех, поднимет лицо, произнесет: "А ты присягал на верность "Единой России?" и проткнет партзначком сквозь куртку, чтобы прощупать, бьется там, внутри, правильное сердце или нет.
   По Саратову мело как надо, как Пастернак завещал. Второй день февраля все-таки. Машины стояли в длиннющих пробках, сердито гудя клаксонами. Скользкие подножки маршруток угрюмо встречали новых пассажиров. Ветер, не считаясь ни  с кем и ни с чем, по-хулигански мел грязь, вправо-влево, вверх и вниз, и надо было только успевать поворачиваться спиной, чтобы отклонить приглашение на этот грязевой танец. Меня, правда, не приглашали. Мне мироздание залепило пощечину по левой щеке, а потом плюнуло в правую. Равновесия ради.
   - Заполните заявку, если вам нужен журнал.
   Серая мышь в серых очках и в в сером свитере стояла, плотно загородившись от окружающего мира стойкой. "Вы жалкие убогие ничтожества", - читалось за поблескивающими линзами. "Вы не знаете и половины того, что знаю я. Вы тратите время на развлечения, а я королева в храме наук, заведующая книжными полками, и даже пыль на этих полках - моя!"
   Я заполняю торопливо, мысленно отсчитывая количество номеров в своей газете, уже вышедших за время моего отсутствия.
   - Господи! ДЕВУШКА!
   Мышь искренне возмущена, но за возмущением не скрыть злобного торжества и ликования.
   - "Новый мир" в год выходит всего 12 раз! Откуда вы взяли 20 и 30-е номера?! Позор! Позор! Вы журналисты? Позор! Господи! Позор!
   Триумф маленького человека не сравним в своих масштабах ни с чем другим. Это месть за несложившуюся личную жизнь, за скучную работу, за неяркую внешность, за ту же пыль, въевшуюся в характер и не терпимую к неправильным ударениям и татуировкам на копчике.
   - Позор! Позор! Позор!
   Мир рушился под этим громовым "ПОЗОР!", Пушкин и Толстой укоризненно качали головами и обиженно отворачивались. Няня, читавшая мне "Сказку о рыбаке и рыбке", замолкала в знак протеста и обиженно скрещивала руки на груди. Раскольников лез за пазуху, и оттуда зловеще поблескивало лезвие топора. В немом гневе ветер за окном затих на мгновение, а затем ударил с новой силой. Даже столы и стулья возмущенно придвинулись друг к другу, а дерево стойки, на которую я облокотилась, вдруг стало холодным и шершавым.
   - Позор!
   Потускнели и без того тусклые лампочки, угрюмо согнулись стеллажи, зашуршали с упреком страницы газетных подшивок.
   - Возьмите ваш "Новый мир"!
   Бам. На стойку тяжело упали 9 томов издания.
   - Могу я взять их домой? - прозвучал мой неуверенно мой голос, и враждебно зашикали на него со всех сторон древние фолианты.
   - Я вас спрашивала, вы сказали: не надо! Смотрите здесь!
   "Новый мир", как обиженный муж, молчал и неохотно доверял мне свое содержание. "Как работа? - спрашивала я, старясь как можно акуратней листать страницы. - Что нового?" Муж не отвечал, и по громкому сопению я поняла: ни нежность, ни любовь сегодня не помогут. Вечер явно грозил стать одним из тех, какими так богата многолетняя семейная жизнь.
   Я пристыженно оделась и тихо ушла, оставив мужа в библиотеке. Лишенная грациозности от рождения, я была еще более неграциозна в своем позоре, и, казалось, даже прохожие читают это по моим заплетающимся ногам. Я натянула капюшон, чтобы скрыть позор, но он проступил на носу, на щеках, пребольно щипая их до красноты и шелушения.
   Я дошла до дома и усадила позор за стол. И пока я пишу, он болтает ногами и пьет чай из моего стакана, озорно щурясь на меня рыжими глазами. Кажется, он решил остаться со мной навсегда. Кажется, серая мышь получит моего мужа задаром.

Выпрямляя кривые

   Я знала, что за чередой мелких неурядиц и переживаний, непременно последует что-то крупное, значительное, способное пнуть так, что летишь далеко-далеко, почти невесомо, и если бы не боль при падении, то даже приятно. Ника назвала это ударом по амбициям, злосчастная Козонкова, ставшая тем самым общим знаменателем, который подвел черту, - комплексом отличницы, а Ксюша - неумением скрыть то, что для меня действительно важно. Паршивое общество, испорченное, в общем-то, несчастными людьми, которых, в общем-то, можно пожалеть: нелюбимая жена - нелюбимый муж, тоскливый быт - рутинная работа, убогий общественный транспорт - плохие дороги, нереализованные мечты - комок обид, собранных в прошлом и укатившихся далеко в будущее.
   Моральные инвалиды, раненные когда-то острым углом повернувшейся к ним судьбы, считают своим долгом ранить других, может, для закалки, может, разнообразия ради. Да и бог с ними, с обиженными. Гораздо важнее то, что в жизни ты ограничен целым рядом правил, социальных норм и предписаний, давно и непонятно кем придуманным списком обязанностей, законов и прочих не самых лучших пережитков советской идеологии. Мало того, ты ограничен и в этическом плане, потому что должен понимать, что не всегда можешь искренне сказать человеку: "Ты дорог мне" или преподавателю: "Мне действительно важна оценка, которую вы мне поставите". Построенное на самых низменных инстинктах желание воспользоваться чужой слабостью - самое недостойное желание на свете. И неважно, что на самом-то деле это не слабость, а откровенность, неприятие фальши и необходимости скрыть что-либо за десятком почти приросших к коже масок.
   Комплекс отличницы подразумевает, что ты не можешь допустить ошибку. Он просто не дает на нее право, ни в учебе, ни в жизни, и преследует всюду - в ставшем вторым домом рабочем кабинете или в домашних диванных дискуссиях. И, как бывает всегда, когда боишься сделать что-то не так, - совершаешь череду именно ошибочных действий: влюбляешься не в того человека, устраиваешься не на ту работу, покупаешь не ту одежду, выбираешь не ту компанию. Это потом, не желая бросать начатое, пытаешься с помощью терпения и скромного запаса жизненного опыта выпрямить все кривые. Но стоит ли? Правда, стоит ли?
   "Муми сильная, умная - справится", - говорит Маша, и действительно, господи, одной кривой больше - одной меньше - не впервой ведь.

[Рождественский]

Мы -
боящиеся озонной дыры, СПИДа и кооператоров,
нашпигованные с детства лекарствами,
слухами и нитратами,
молящиеся, матерящиеся,
стареющие и растущие,
следователи и подследственные,
работающие и бастующие,
спорящие, с чего начинать:
с фундамента или с кровли,
жаждущие немедленной демократии
или крови,

мы -
типовые, типичные,
кажущиеся нетипичными,
поумневшие вдруг на "консенсусы",
"конверсии"
и "импичменты",
ждущие указаний,
что делать надо, а что не надо,
обожающие:
кто - музыку Шнитке,
кто - перетягиванье каната,
говорящие на трех языках
и не знающие своего,
готовые примкнуть к пятерым,
если пятеро - на одного,

мы - на страже, в долгу и в долгах,
на взлете и на больничном,
хвастающие куском колбасы
или теликом заграничным,
по привычке докладывающие наверх
о досрочном весеннем севе,
отъезжающие,
кто за свободой на Запад,
кто за деньгами на Север,

мы -
обитающие в общежитиях,
хоромах, подвалах, квартирах,
требующие вместо "Хлеба и зрелищ!" -
"Хлеба и презервативов!"
объединенные, разъединенные,
-фобы, -маны и -филы,
обожающие бег трусцой
и детективные фильмы,

мы -
замкнувшиеся на себе,
познавшие Эрмитаж и Бутырки,
сдающие карты или экзамены,
вахты или пустыe бутылки,
задыхающиеся от смога,
от счастья и от обид,
делающие открытия,
подлости,
важный вид,
мы -
озирающие со страхом воспаленные веси и грады,
мечтающие о светлом грядущем
и о том, как дожить до зарплаты,

мы -
идейные и безыдейные,
вперед и назад глядящие,
непрерывно ищущие врагов
и все время их находящие,
пышущие здоровьем,
никотинною слизью харкающие,
надежные и растерянные,
побирающиеся и хапающие,

мы -
одетые в шубы и ватники,
купальники и бронежилеты,
любители флоксов и домино,
березовых веников и оперетты,
орущие на своих детей,
по магазинам рыскающие,
стиснутые в вагонах метро,
слушающие и не слышащие,

мы -
равняющиеся на красное,
черное
или белое знамя,
спрашиваем у самих себя:
что же будет
со всеми нами?

(с) Роберт Рождественский

Когда клиент неправ

Есть у нашей газеты старая добрая традиция – поздравлять с наступающими праздниками тех, к кому они непосредственно относятся. И не просто посвящать этому пару красивых напыщенных абзацев, а писать очерки – короткие и длинные рассказы о людях, в которых раскрывается их жизнь, порой полная удивительных событий и встреч, порой тихая и спокойная, без резких поворотов судьбы, радующая стабильностью и постоянством.

Наступающий праздник – День семьи, любви и верности – не исключение. И мы, по обыкновению, задались целью отметить на страницах газеты тех, кто долгие годы прожил в счастливом браке и вырастил замечательных детей. Не учитывая при этом одного «но», раз за разом повторяющегося: люди очень не любят рассказывать о себе. Ни хорошего (потому что делиться счастьем считается плохой приметой), ни плохого (потому что проще всего посудачить об этом на улице, попричитать в кругу подруг, сохраняя известную долю анонимности). А еще из сугубо личной и субъективной нелюбви к СМИ. Я говорю «субъективной», потому что точно знаю: объективных причин испытывать неприязнь к печатным средствам информации у этих людей нет.

Желание написать о ком-то очерк в последние 3-4 года вылилось в настоящую проблему с главными ее составляющими: причиной и следствием. В качестве причины нам, журналистам, вменяется недоверие к нашей работе в целом и какие-то личные обиды, в частности. Носят эти обиды зачастую скрытый характер, то есть проявляются только при личном столкновении с «пострадавшей стороной». Никаких возмущений, никаких попыток сделать замечание коллективу редакции и если не направить на путь истинный, то подсказать или указать, какие ошибки мы допускаем в своей работе, что можно изменить, а от чего срочно избавляться. Потому что согласно затертому до дыр, но от этого не теряющему свою правильность выражению, людям свойственно ошибаться, а редакция – это коллектив людей, задача которого отобрать наиболее важное и ценное в повседневной текучке и суете и предоставить это своим немногочисленным читателям. Предоставить максимально отстраненно, потому что журналистам запрещается выражать свое собственное мнение в статьях, дабы не навязывать его читателю.

Как и во всякой другой организации в нашей работе немало тонкостей и нюансов, которые остаются за страницами газеты, но часто влияют на тематику и качество материалов. А еще – это постоянная работа с разными людьми. Говоря «разными» я подразумеваю буквально все: национальность, язык, характер, настроение, умение или неумение общаться. В нашем случае, как в магазине: «клиент всегда прав», но работать с таким «клиентом» зачастую просто невозможно. У нашей работы есть важная особенность, делающая ее и трудной, и интересной одновременно: двусторонность общения, что подразумевает не навязчивость и назойливость в поиске информации с нашей стороны, а взаимный диалог, когда одна сторона готова слушать, а вторая – делиться. В противном случае существование СМИ просто лишено смысла.

Чтобы о проблемах узнали, надо уметь о них говорить, но никак не молчать. Не ждать, пока о них станет известно благодаря каким-то высшим силам, не уповать на чудо, не обсуждать различные варианты решений с всезнающими соседями, а обратиться туда, где ваш голос услышат, а ответ на него прозвучит от людей, непосредственно занимающихся той областью, которая касается вас. Или не прозвучит, но в этом случае будет печатное подтверждение тому, что вы пытались решить это, а слово, как известно, - не воробей, и, кто знает, где это подтверждение вам пригодится. Обижаться на СМИ за неосвещение каких-то проблем – по меньшей мере, странно. Уж от диалога мы никогда не уклонялись, поверьте. Только чаще всего это монолог. К сожалению, наш. К сожалению, безответный.

Конечно же, никто не может насильно заставить горожан купить газету или оформить подписку на нее, тем более сейчас, когда все СМИ уступают по оперативности Интернету. Никто не заставит вас попытаться искать правду, обратившись к корреспонденту, или поделиться радостями и печалями своей жизни. Но, несмотря ни на что, силу печатного слова еще никто не отменял. Все зависит от того, под каким углом на это смотреть: заворачивать в пахнущие типографской краской листы продукты или попробовать достучаться до тех, с кем уже почти отчаялись связаться. Решать вам, а нам – покорно принять ваш выбор, потому что «клиент всегда прав», и с этим ничего не поделать. 

Зайкины и Мышкины

   Не знаю, как вы, а я очень не люблю неожиданности. Даже приятные. Во многом потому, что высшими силами мне дарована карма, притягивающая чаще сюрпризы разочаровывающие и обижающие, удивляющие совсем не так, как хотелось бы. И не надо реплик о том, что в жизни вообще не всегда бывает так, как хочется нам, что это дама капризная и с характером. Это избитые истины, которые мало что объясняют. К примеру, совершенно не объясняют того, почему мне попадаются чудаки, мудаки, закомплексованные социопаты, высокомерные подлецы. Ну да речь не об этом.
   Речь о неожиданностях, дарованных нам окружающими. Люди вообще умеют удивлять. Бывает, знаком с человеком тыщу лет и знаешь его как законченного циника и грубияна. А он втайне дочке косички заплетает по утрам и отчисляет ежемесячно кругленькую сумму в онкоцентр. Или, например, встречаешь рубаху-парня. Он тебе и песни под гитару споет, и романтическую прогулку на теплоходе организует, и цветы каждый день дарить будет. И будешь ты всем кричать о том, какой он хороший и замечательный, настоящий мужчина мечты, единственный на всем белом свете, пока не встретишь его в магазине, орущим на жену из-за купленной ею кофточки.
   Я вот сегодня ехала с комфортом. На маршрутке, но с комфортом, что случается крайне редко. Во-первых, было свободное место у окна. Во-вторых, на весь салон раздавалось звонкое "Только не-е-е-ебо, только ве-е-е-етер, только ра-а-а-адость впереди-и-ии!" Не "О боже, какой мужчина!", не "Ядовитая, разбитая, убитая я", а чудесная детская песенка из чудесного детского фильма. Потом ее сменил Высоцкий со своей альпинисткой и скалолазкой, а потом Анна Герман с цветущими садами. "Водитель - явно бывший интеллигент", - подумала я, а через несколько минут, когда мы встали в небольшую пробку, "интеллигент" высунулся из окна и прокричал в окно стоявшей рядом маршрутки: "Ты своей смертью не умрешь! Чо уставился?? Ты мне у техникума чуть зеркало не задел, сука!". Герман тем временем продолжала петь о садах.
   Был у меня знакомый. Романтичный парнишка. С чувством юмора, с приличным интеллектуальным запасом (не ахти каким, конечно, но границу, отделяющую от быдла, перешел). Очень был внимательный, вежливый и настойчивый. Без хамства и наглости, без грубости и задиристости, без пошлости и развращающего чувства вседозволенности. Как любая девушка мало-мальски сообразительная и с развитым животным чутьем женским чувством, я знала, что нравлюсь уже достаточно, чтобы волдырь пузырь этот лопнул, вскрылся и вылился в объяснение. Так, собственно, и вышло. С одним "но". К ожидаемому "ты мне очень нравишься!" прибавилось неожиданное ".., но я женат". Мне не было мерзко. Эффект внезапности был столь велик, что перебил все остальные эмоции. В первые минут 10, конечно, пока я, никогда не отличавшаяся тугодумием и заторможенностью, на этот раз очень долго переваривала сказанное. Здесь точка, потому что продолжения не было.
   Похожая ситуация повторилась пару месяцев спустя. Сценарий точно такой же, даже комплименты те же - "чистая", "светлая", "хорошая" (абстрактное понятие), "красивая". И как итог: "Вот встретил бы я тебя пару лет назад, обязательно б добился. А сейчас семья..дети.." и грустное выражение лица.
   Встречаются такие Зайкины, белые и пушистые. Без недостатков. По крайней мере, видимых. Все-то у них правильно, все аккуратно. Не удивлюсь, если даже и дома царит абсолютный порядок, ни пылинки, ни бумажки скомканной на столе. Подруга у меня была такая в школе. Самая правильная из нас всех, оболтусов и наглецов. Самая терпеливая, потому что выслушивать мои драматические сердечные излияния тоже уметь надо. И я думала, что уж у нее-то все будет как надо, как должно быть, как прописано в идеальных романах эпохи классицизма, когда хороший герой не может вдруг вырваться из уклада своей "хорошей" жизни. А после школы мы на какое-то время перестали общаться. Когда списались, я поинтересовалась, как складывается жизнь, и оказалось, что складывается она бурно, даже кипит. С одним уже рассталась, со вторым тоже на грани, но уже присматривается к третьему. "Ты?? ТЫ???" - глупо вопила я капс-локом. "Да, я", - отвечала мне знакомая аватарка, спокойно улыбаясь скобками.
   Тут и стучит мне в темечко нелюбимая фраза нелюбимого Толстого: "Люди, как реки: вода во всех одинаковая и везде одна и та же, но каждая река бывает то узкая, то быстрая, то широкая, то тихая, то чистая, то холодная, то мутная, то теплая. Так и люди. Каждый человек носит в себе зачатки всех свойств людских и иногда проявляет одни, иногда другие и бывает часто совсем непохож на себя, оставаясь все между тем одним и самим собою". Этой "какречностью" оправдывал Лев Николаевич инфантильную легкомысленность Ростовой, не оправдав, при этом, смелую любовь Карениной. Тщетно мне понять это, да я и не стремлюсь. Я-то из "Достоевских", что создали идеальных "Мышкиных", не способных на низкий поступок, пощечину терпящих, потому что Господь завещал другую щеку подставлять в таких случаях. Только вот эти "Мышкины" в жизни как раз больше остальных удивляют. Смотришь, а он - этот Мышкин-Зайкин - после работы портфельчик домой занесет, а сам в клуб ночной отдыхать отправится. Думается, не о проблемах преступления и наказания толковать, а за чем-то более земным и понятным. Или робостью своей душевной удивлять тебя будет, глубоким внутренним миром и широким кругозором, который, впрочем, не мешает ему по вечерам жену бить за недосоленный суп и детей пороть за плохие оценки. Потому что он, как река: то чистый, то мутный. Классик оправдал ведь.