Не конец

   Я знала, что он придет, и он пришел. Момент, когда я неопределенное количество дней абсолютно, до самых ниточек-кончиков-капелек, несчастна.

   Это физическое ощущение полноты несчастья, и я ношу его словно горб – рада бы избавиться, но он слился и прирос. Ходишь и ощущаешь всем телом, всем существом своим, что уродлив, неповоротлив и тяжел. Еще более угловатыми и резкими становятся и без того далеко не пластичные движения, повороты, ходьба, а слова как камни – не звучат, не вырываются, а вываливаются какими-то тяжелыми серыми булыжниками, и никак не остановить этот каменный поток, только слышишь гулкий стук от каждого произнесенного «привет».

   Непохожесть и обособленность от остального мира настолько кричаще неправильны, что испытываешь неловкость и злость, и плачешь как нашкодивший ребенок, и кусаешь протянутую руку как ощетинившаяся сука. И все вокруг тяжелое и непроницаемое: налившийся свинцом от килограммовой жары воздух, в который, кажется, пальцем можно ткнуть как в жижу. Это застывшее кремообразное так и снять бы, стянуть как неподходящую простыню и застелить свою, другую, прозрачную, легкую и прохладную, чтобы задышать уже наконец.

   Я просыпаюсь от чего-то душащего и не сразу спросонья понимаю, что это жара. Только по влажным волосам и обезоруживающему чувству слабости приходит догадка, и обреченно думаешь: еще не конец. Не конец ни лету, ни твоей уродливости, ни этому дурацкому плавлению мозгов, когда – будь хоть трижды умный – все равно дурак дураком.

   Обычно я несчастна весь маетный сентябрь. И только в октябре, если повезет, понимаешь – выжил. И чувствуешь: конец.

Зеленые тучки

   Из всей сложной и многообразной гаммы чувств, какие только может испытывать человек за свою долгую-короткую жизнь, я больше всех не люблю чувство усталости. Даже не мейнстримный тлен и безысходность, не апатию и безразличие, не гнев и разочарование, а именно ощущение каменной усталости, не имеющей стыков и оснований, пробелов и щелей, сверху-донизу и справа-налево плотно уложенной камнями, кирпичами и булыжниками. Серого такого, невзрачного цвета.
   Устаю я не часто, но надолго. По состоянию это похоже на депрессию, только еще более безрадостней (куда ж еще-то?), гуще, затянутей. Отличительная черта - внезапность. Бросаешься писать - не идет, читать - тоже, готовить - не вдохновляет, гулять - нет сил, смотреть кино - да чего я там не видел? И мозг предательски засыпает.
   Внешне ты бодрствуешь. Сидишь с друзьями, умываешься, кушаешь, ходишь на работу, даже отвечаешь на какие-то вопросы, но эмоциональной реакции на это нет. Это как есть невкусную кашу только потому что иначе мама не отпустит на улицу. Ты давишься, а есть надо.
   Через 5 с половиной часов у меня экзамен. Самый сложный в этой сессии и один из самых сложных за 3 курса. Потрачено на него в общей сложности 2 недели занятий с перерывами и 2 дня упорного сидения пятой точкой на стуле и уже почти автоматического конспектирования главных этапов развития журналистики 18-19 веков. Про физическую боль везде, где она только может быть, говорить не буду. Про всего 6 часов сна за двое суток - тоже. А вот про усталость скажу. На "Русском слове" Григория Благосветлова я поняла, что приехала. Потому что отлучившись в ванную, чтобы умыться и стряхнуть с себя сон, я в отключке стояла минут 5 и таращилась в стиральную машину, а перед глазами летали зеленые тучки. Не мошки. По размеру это были именно тучки.
   В таких случаях находятся слабоэффективные, но все же способы продержаться на автопилоте еще n-ное время. Открыть окно, вдохнуть холодный свежий воздух, налить десятую кружку кофе или холодной воды, съесть конфету, отвлечься на блог, помассировать уставшие покрасневшие глаза. Но вот когда усталость выбивается из сессионных или будне-рабочих границ и достигает масштабов всего твоего малозначимого существования, эти обманки не действуют. И ни в одной из прочитанных мной книг так и не было сказано, что делать, когда ты остаешься наедине с собой в маленькой ванной комнате с тусклым светом и зелеными тучками перед глазами.

Не царское это дело...

   Вот, бывает, лежишь и представляешь себя юной чудесной барышней. Тонкий стан, шелковистые волосы, рассыпающиеся по плечам, точеная фигурка, горделивая осанка, пронзительный взгляд темных глаз, которые из-за густых пушистых ресниц кажутся еще темнее. Голос мягкий бархатный, движения плавные, неторопливые. Не идет - скользит, все взгляды к себе приковывает, вслед заставляет оборачиваться. Царевна-лебедь - ни дать ни взять.
   И вот приходит такая царевна с папенькой под ручку на бал к графине Воронцовой. Вся в мехах да бархате, оборочки белые кружевные, перчаточки черные в сеточку, шляпка с вуалью опущенной - все как надобно. Ни на кого не глядит, рассеянно окидывает взглядом толпу, лениво обмахивается веером не столько от жары, сколько от скуки. Так же скучающе проходит круг вальса, небрежным кивком головы благодарит партнера, соглашается на мазурку и кадриль. И вот, отплясывая очередной катильон, уже порядком оживившись и раскрасневшись, слышит царевна-лебедь какой-то посторонний звук, неизвестно как пробравшийся в стройный хор талантливых музыкантов. "Померещилось, наверное", - думает царевна, но звук становится все назойливей и напоминает что-то до боли знакомое. И неприятное. И далекое от празднично-нарядного зала и его воздушно-кисейного великолепия. Царевна выходит на балкон, чтобы выяснить, в чем дело, и оказывается на знакомой с детства кухне, а с потолка весело капает вода, как бы говоря: "Ну что, голубокровая особа, вытрешь меня или можно лужу образовывать?" Царевна вздыхает, топает в пижаме за тряпкой, на ходу насылая всевозможные абракадабры на легкомысленных соседей, забывших закрутить кран. А потом совсем не по-царски становится на корточки, чтобы насухо вытереть пол и кряхтя оттаскивает промокший ковер. Засыпает царское дитя под не очень поэтичное журчание воды по трубам и какофонию затянувшейся соседской посиделки, совсем не похожей на пригрезившихся Моцарта и Шопена.

Воображариум

   Поскольку завтра понедельник, фантазия моя работает в полную силу. Правда, немного не в ту сторону, в какую хотелось бы. Например, вместо очерка о талантливом виноградаре предлагает мне множество вариаций на тему: «Как откосить от работы и как заставить нежеланных гостей обходить мой кабинет стороной». Зато идеи гениальные! Например, можно вмонтировать огненное око Саурона вместо глазка, и оно будет испепелять своим оранжево-черным взглядом всех стучащих и мимо проходящих. Можно заабракадабрить дверь, и отворяться она будет только после пароля. Можно подарить Добби носок, и тогда он, в благодарность за полученную свободу, никому не позволит нарушить покой освободителя (то бишь меня). Можно посадить у двери Голлума и он будет занудно, но исправно вещать: «Моя пр-р-р-релесть не хочет никого видеть. Моя пр-р-р-релесть занята». А можно вежливо и уважительно обратиться к Волан-де-Морту и безносый сами-знаете-кто придумает для каждого назойливого посетителя свое наказание.
   Так-то.

Внутри

   Где-то глубоко во мне сидит плохая-странная девочка. Она курит неизменно тонкие сигареты, важно чокается с кем-то воображаемым бокалом с золотистым крепким коньяком и плавно двигается в ритм музыке в наушниках. Так она проживает упаднические периоды своей жизни и, надо сказать, довольно много получает от них удовольствия.
   У нее несколько татуировок, а еще черный байк и полный ветер в голове и по пути, когда она мчится по трассе, заставляя машины скромно жаться к обочинам. И цвет волос отражает ее настроение: красный - боевое, черный - подавленное.
   Она очень дерзкая, эта девочка, и остра на язык. Фразы ее отточены лучше любого ножа и она ранит без промаха, напрочь лишая желания состязаться с ней в остроумии. В ней всегда +38°, не меньше, даже когда душевный холод сковывает конечности. Ее холод - горяч, и энергия - разрушительная и  созидательная - так и хлещет, минуя нелепые препятствия.
   Снаружи не происходит ничего особенного. Соблюдая правила приличия и подчиняясь обстоятельствам, оболочка ходит на работу, мало говорит, много спорит, часто уступает, сидит дома, стирает-убирает, читает много, недоумевает по поводу межнациональных споров. И только иногда то, что живет внутри, выдает себя, поддаваясь под мощнейшее очарование песен Scorpions... В эти минуты она недоумевающе оглядывается, спрашивая себя - что я здесь делаю? - и так и не найдя ответа, надеется, что это страшный затянувшийся сон.
   Доктор, скажите, а раздвоение личности - это нормально? Только поспешите с диагнозом, я там байк неправильно припарковала.

Сердечно-бойцовское

   Всегда считала, что по характеру я - не боец. Ну что бойцовского можно найти в ленивой самовлюбленной (и вместе с тем самокритичной) девчонке, которую мама с детства приучила к комфорту, порядку и теплу?
   Я не считала себя бойцом и в школе, когда, отчаянно страдая от равенства со сверстниками, я старалась достигнуть интеллектуального превосходства, быть однозначно лучшей и первой в учебе. Я относила это лишь к огромному тщеславию и честолюбию.
   Я не считала себя бойцом и в институте, когда, желая доказать, что и в Дагестане встречаются грамотные культурные люди, практически не щадила себя, читая ночи напролет. Это выглядело как зазнайство, а я ассоциировалась у себя самой с отъявленной выскочкой-пустозвоном.
   Я не считала себя бойцом и в отношениях, когда понимая, что любимый человек уходит, я почти без разбора пользовалась любыми способами, чтобы, если не задержать, то хотя бы получить отсрочку. Я называла это боязнью одиночества и слабохарактерностью, пренебрежением заповедями гордой женщины.
   Я не считаю себя бойцом. Я из тех неженок, что придерживаются мнения якобы женщина должна быть слабой, а сила - это прерогатива противоположного пола. Но по десятку раз каждый день я произношу "я сделаю", "конечно смогу", "сложно, но стоит попробовать", "обязательно попытаюсь", и утешаю себя приевшимися "держииись!", "ты должна быть сильной!", "ты не можешь сдаться!", "ты не можешь проиграть!". И я позволяю себе побыть расклеенной несколько дней, а потом снова собираюсь с силами, черпаю их уже с самого дна, и иду вперед. Превозмогаю нечеловеческое желание свести счеты с жизнью, и продолжаю дышать. Оставляю прошлое в прошлом, и стараюсь не оглядываться. Цепляюсь за малейший намек на счастье - новая книга, новое платье, хороший фильм, хорошая песня, хороший человек. Держусь крепко, руками и ногами, сердцем и душой, потому что знаю - за счастье нужно бороться, а заполучив - прижать к сердцу, запереть на замок, спрятать в сейф, что угодно, главное - не отпускать.
   Не знаю, боец ли я. Если да, то не очень храбрый и стойкий, т.к. счастье мое по крупицам ускользает, просыпается как мука сквозь сито. А ночью мне вообще не хочется никакой борьбы. Ночью мне хочется нежности и понимания. И волшебного "все будет хорошо, я для этого все сделаю", услышанного от другого человека, а не от себя самой.
   Ночь всегда заканчивается рассветом. И каждый новый день вручает мне шпагу и щит, надевает броню, в которой уже есть несколько брешей, и говорит тоном, не требующим возражений: "Сегодня ты снова боец. Так уж вышло".