[Рождественский]

автор - Артем Чебоха, создатель той самой касатки:)

Над головой
созвездия мигают.
И руки сами тянутся
к огню...

Как страшно мне,
что люди привыкают,
открыв глаза,
не удивляться дню.
Существовать.
Не убегать за сказкой.
И уходить,
как в монастырь,
в стихи.
Ловить Жар-птицу
для жаркого
с кашей.
А Золотую рыбку -
для ухи.
Рождественский, 1970

[на просторах интернета]

Сейчас, вроде, модно спорить, наперебой
друг другу орать, как всё было – я понимаю,
Но я ретроград. На три буквы пойдет любой,
кто гадость при мне про девятое скажет мая.

Да, я ретроград, и такие как я – больны,
и наша болезнь – это память, и боль, и правда
В глазах ветеранов с последнего их парада.
* * *
Дай, Господи, нам никогда не узнать войны.

(с) спасибо автору

[Рождественский]

Красивая женщина - это профессия.
И если она до сих пор не устроена,
ее осуждают и каждая версия
имеет своих безусловных сторонников.
Ей, с самого детства вскормленной не баснями,
остаться одною а, значит, бессильною,
намного страшнее, намного опаснее,
чем если б она не считалась красивою.
Пусть вдоволь листают романы прошедшие,
пусть бредят дурнушки заезжими принцами.
А в редкой профессии сказочной женщины
есть
навыки,
тайны,
и строгие принципы.
Идет она молча по улице трепетной,
сидит как на троне с друзьями заклятыми.
Приходится жить - ежедневно расстрелянной
намеками,
слухами,
вздохами,
взглядами.
Подругам она улыбается весело.
Подруги ответят и тут же обидятся...
Красивая женщина - это профессия,
А всё остальное - сплошное любительство.

[reine de chaos]

   Я вообще-то не любитель современной поэзии, но иногда встречаются любопытные вещи:

И ты, вероятно, спросишь: какого лешего?
А я отвечу пафосно: было нужно.
Ну, в общем, кажется, звали его Иешуа,
Мы пили красное поздней ночью из чайных кружек.

И он как-то очень свежо рассуждал о политике
И все твердил: мол, нужна любовь и не надо власти.
И вдруг сказал: "Ты уж не сочти меня нытиком,
Но я устал, понимаешь, устал ужасно.

Стигматы ноют от любых перемен погоды,
И эти ветки терновые к черту изгрызли лоб.
Или вот знаешь, летом полезешь в воду,
И по привычке опять по воде - шлеп-шлеп...

Ну что такое, ей-богу, разнылся сдуру.
Что ж я несу какою-то ерунду?!
... Я просто... не понимаю, за что я умер?
За то, чтобы яйца красили раз в году?

О чем я там, на горе, битый день долдонил?
А, что там, без толку, голос вот только сорвал.
Я, знаешь ли, чертов сеятель - вышел в поле,
Да не заметил сослепу - там асфальт.

И видишь ведь, ничего не спас, не исправил,
А просто так, как дурак, повисел на кресте.
Какой, скажи, сумасшедший мне врач поставил
Неизлечимо-смертельный диагноз - любить людей?"

Он сел, обхватив по-детски руками колени,
И я его гладила по спутанным волосам.
Мой сероглазый мальчик, ни первый ты, ни последний,
Кто так вот, на тернии грудью, вдруг понял сам,

Что не спросил, на крест взбираясь, а надо ли?
(У сероглазых мальчиков, видимо, это в крови).
... А город спит, обернувшись ночной прохладою,
И ты один - по колено в своей любви.(с) reine de chaos

понимаю, что Ван Гог не причем, но почему-то его старик очень похож на горюющего Га-Ноцри

[Цветаева]

    Из цикла стихов "Подруга", посвященного поэтессе, переводчице Софье Парнок, роман с которой длился у Цветаевой несколько лет. Самый настоящий роман, в прямом значении. Кстати, знаменитые вещи "Мне нравится, что вы больны не мной", "Под лаской плюшевого пледа", "Хочу у зеркала..." посвящены ей, женщине, хотя может показаться, что адресат - мужчина.

   "В кресле, в углу сидела рыжая дама, одетая в черный пиджак и белую блузку мужского типа. Она тоже смотрела на Марину распахнутыми, подведенными серыми тенями глазами. О, Марина сразу ощутила всем существом: их взгляды не просто пересеклись - они врезались друг в друга, высекая искры. С этого мгновения Марина знала, что никого, кроме Сони Парнок, в ее жизни не существует. Эта любовь породила лучшие стихи Цветаевой и сделала из Парнок недюжинного поэта" (из книги Людмилы Бояджиевой "Марина Цветаева. Неправильная любовь". очень рекомендую, кстати).

Сердце сразу сказало: "Милая!"

Все тебе - наугад - простила я,

Ничего не знав, - даже имени! -

О, люби меня, о, люби меня!

***

Сегодня, часу в восьмом,

Стремглав по Большой Лубянке,

Как пуля, как снежный ком,

Куда-то промчались санки.

Уже прозвеневший смех...

Я так и застыла взглядом:

Волос рыжеватый мех,

И кто-то высокий - рядом!

Вы были уже с другой,

С ней путь открывали санный,

С желанной и дорогой, -

Сильнее, чем я - желанной.

- Oh, je n'en puis plus, j'etouffe* -

Вы крикнули во весь голос,

Размашисто запахнув

На ней меховую полость.

Мир - весел и вечер лих!

Из муфты летят покупки...

Так мчались Вы в снежный вихрь,

Взор к взору и шубка к шубке.

И был жесточайший бунт,

И снег осыпался бело.

Я около двух секунд -

Не более - вслед глядела.

И гладила длинный ворс

На шубке своей - без гнева.

Ваш маленький Кай замерз,

О снежная Королева.

26 октября 1914

* О, я больше не могу, я задыхаюсь! (фр.)

Я верю

Рассвет приходит к тем, кто видел тьму
Во всём её убийственном величии...
Кто плакал от людского безразличия,
Но безразличным не был ни к кому!

Рассвет приходит к тем, кто был в пути,
Не зная ни усталости, ни лени.
Кто, обессилев, падал на колени,
Но поднимался. Продолжал идти!

И, зажимая волю в кулаки,
Вдруг находил ромашковое поле,
И, задыхаясь от щемящей боли,
Свои ладони прятал в лепестки!

К тем, кто, похоронив свои мечты,
И, помянув их, устремлялся дальше.
Кто смог среди предательства и фальши,
Не растерять душевной чистоты!

Нечаянно в небесной синеве,
Вдруг распахнутся солнечные двери.
Рассвет приходит к тем, кто верил в свет.
Абсурдно, до последнего. Но — верил!

Я верю. В ромашковое поле. В небесную синеву. В солнечные двери. 
В свет.