Сентиментально, Ватсон

    Я вообще барышня сентиментальная, но в меру. Уровень слезливости тем ниже, чем большее количество годиков стукает мне по темечку.
   Сейчас, например, "Титаник" точно не заставит меня идти за носовым платком, хотя в первые 15 раз - неизменно. Читаный-перечитанный Ремарк тоже больше не вызывает соленого слезного потока. Нет его и при виде смерти божественного Ахиллеса в "Трое". Лишь одна скупая слеза прольется над "Офицерами" и задергается губа по вине "17 мгновений весны".
   Но благодаря некоему неведомому сдвигу в "сентиментальной" извилине я стала реветь на последних минутах каждой из 7 частей "Гарри Поттера". Конечно, я люблю Гарри, люблю всю поттерианскую сагу и твердо убеждена в том, что эта история - образец дружбы, верности и любви. Но, черт возьми, почему именно финальные аккорды, когда зло побеждено, и счастливые гриффиндорцы сидят за роскошно накрытыми столами, вызывают у меня такую бурную реакцию? Что это - зависть к обилию всевозможных вкусностей (тема еды для меня всегда актуальна) или запоздалое проявление катарсиса?
   Такая же странность наблюдается и при первых звуках детской чудесной песенки "Бьют часы на старой башне" из "Приключений Электроника". Конопатая мордашка Сережи Сыроежкина доводит меня до такой невероятной "щемящности" (издевательство, но по-другому не скажешь) в груди, что десяти минут с начала фильма достаточно, чтобы я совершенно не по-взрослому всхлипывала и утиралась салфеточкой.
   Машущая вслед Карлсону домомучительница, одноногий оловянный солдатик, терпеливый Щелкунчик, вальс Арама Хачатуряна на Лермонтовский "Маскарад", томительное ожидание Ростовой первого приглашения на балу, одиночество Самсона Фондорина в "Квесте", поля, щедро освещаемые золотом солнечного света и укрываемые безмятежностью неба, пышно расцветшие абрикосовые деревья - все это превращает меня в совершенно расстроенную киселеобразную массу. И нет тому спасения.
   А еще есть две волшебные фразы, от которых я таю, млею и счастливо рыдаю. Это: "ты очень чистый человек" и "спасибо, что ты есть". Слава богу, я слышу их во сто крат реже, чем приевшиеся "красотки-лапочки-очаровашки-милашки". Так они, подобно любой драгоценности, вызывают бесконечный восторг и признательность. Храню это у сердца. Греет:)

R.I.P. Габриэль Гарсиа Маркес (1927-2014)

   Я хотела начать просто, без изысков и витиеватостей: 18 апреля ушел из жизни Габриэль Гарсиа Маркес, лауреат Нобелевской премии по литературе за 1982 год, один из величайших зарубежных писателей XX века, один из популярнейших авторов...
   Сухо, конечно. Но никакие буквенные извороты и синтаксические выдумки не изменят истины: литературный небосклон стал на одну звезду тусклей. Я не верю в то, что вместо одного человека всегда приходит другой. Есть пробелы, которые не заполнить. Маркес - один из них. Спасибо, Пророк, за горечь, мудрость и истину, которые ты донес до нас, своих читателей. В Макондо сегодня прекратился дождь. Полкновнику уже никто не напишет.

• «В тот день, когда люди станут сами разъезжать в первом классе, а книги будут возить в товарных вагонах, наступит конец света» (не напророчил разве?)

• «Если во что-то вовлечена женщина, я знаю, что все будет хорошо. Мне совершенно ясно, что женщины правят миром»

• «Нет лекарства, которое способно вылечить то, что может вылечить счастье»

• «Не дай себе умереть, не испытав этого чуда — спать с тем, кого любишь»

• «Зачем тратить столько слов, чтобы объяснить то, что чувствует человек на войне, если достаточно одного слова — страх»

• «Она объявила бессрочный траур... Без покойника, но по пустым надеждам»

• «Не говори мне о политике, - отвечал ему полковник. - Наше дело - продавать рыбок»

• «Прошлое - ложь, для памяти нет дорог обратно, каждая миновавшая весна невозвратима, и самая безумная и стойкая любовь - всего лишь скоропреходящее чувство»

 

Ты приедешь?

   Так получилось, что вопрос "Ты приедешь?" стал в моей жизни роковым. Ответы на него всегда были не такими, какие мне хотелось слышать. А если желаемое двухбуквенное согласие и реализовывалось, то всегда с длительным опозданием, после истечения срока годности (в таких случаях он, как известно, короче обычного).
   Вот и сейчас, в связи с приближением летнего каникулярного сезона я, внутренне скручиваясь в какую-то нелепую кулебяку, вопрошаю: "Ты приедешь?" Не могу же я (точнее, могу, но пока не хочу) вот так сразу сорваться в истерику, за которой последуют слезы, вопли и причитания с циклично повторяющимся - "но если ты не приедешь, мое лето потеряет смысл!" Потому что я заранее не люблю эту сонно-ленивую пору и, будь я создателем мира, то периодом спячки назвала бы именно июнь-июль-август. Тягостные, кажущиеся вечными, летние месяцы переносятся легче с родными и дорогими социопатами. Их немного, по пальцам пересчитать можно, и от этого они еще любимей. Какое-то неправильное лассо, живущее во мне, притягивает в мою жизнь людей, в будущем стопроцентно уезжающих. Я могу на этом даже зарабатывать. Что-то вроде: "Надоела скучная жизнь и однообразие? Хочется уехать далеко-далеко и желательно поскорей? Обращайтесь к бесплатному тур-агенту Мумише: пара месяцев дружбы - и вы уже на новом месте с новой работой. Гарантированно. Проверено многократно".
   Они - милые, чудесные, улыбчивые, талантливые, нетипичные, ЖИВЫЕ - даже не подозревают, что их "не знаю точно, наверное нет", "приеду, но не надолго, потом сразу уеду", "только если отпуск дадут, а это вряд ли" ранят меня больней любого колюще-режущего или огнестрельного оружия. От пуль умирают, а с этим надо жить. Жить и знать, что в наступающее две тысячи четырнадцатое лето снова не удастся обнять тех, кого не обнимала уже очень и очень давно.

На расстоянии протянутой руки

Живут все те, кто нами не любимы.

А те немногие, что нам необходимы,

Желанны, но безумно далеки.

Плясать и плакать.

А месяц будет плыть и плыть,

Роняя весла по озерам,

И Русь все так же будет жить,

Плясать и плакать у забора.

 Сукины сыны всегда жили, живы и будут жить. И мне, ханже, чистоплюйке, интеллигенту-филологу, ни грамма не стыдно так их называть. По-другому не могу.

   В прошлом году, тоже зимой, понесло меня в тяжелую, чреватую последствиями, тему – военные сороковые, концлагеря, культы личностей Сталина-Гитлера. На волне этого прочла я тогда Роберта Мерля «Смерть – мое ремесло», «Мальчика в полосатой пижаме» посмотрела и «Список Шиндлера». Все три вещи были сильными, но «Список Шиндлера» что-то во мне перевернул. И когда на сочинской олимпиаде Липницкая катала одиночную программу под саундтрек из этого фильма, перед моими глазами не девочка в красном платье на льду тройные аксели описывала, а остриженные евреи покорно шли в Освенцим. Этот фильм я больше никогда не пересматривала. И пересматривать не стану. Но чувство пошатнувшейся системы установок и взглядов на мир до сих пор помню. На место ничего не встало: скривившееся под порывом ветра дерево так и будет жить полусогнутым.

   Вторая вещь, перепахавшая меня, - только что законченная трилогия Рыбакова «Дети Арбата». Сильней, чем Гроссмановская «Жизнь и судьба», чем Васильевские «А зори здесь тихие» и «Завтра была война». Сильней, чем все, что я когда-либо читала о войне. Может, еще и потому, что война в романе Рыбакова – как апофеоз сталинского правления, катастрофическая ошибка – логичная после череды многолетних ошибок великого вождя. Атмосфера ужаса и страха, постоянной напряженности, ожидания, что за тобой придут, на тебя донесут, станут пытать и бить резиновыми дубинками, чтобы кровотечения были не внешними, а внутренними, что детей будут воспитывать настоящими советскими гражданами, которые, не задумываясь, сдадут инакомыслящих родителей, дабы не быть детьми врагов народа, что семилетние ребята наравне со всеми будут отбывать срок в лагерях, что кража будет караться тяжелей, чем убийство, что быть в системе – значит быть готовым предать товарища, родственника, друга, осознавать себя винтиком в огромной машине, который в любой момент могут сменить. И меняли. Мнительность и безжалостность товарища Сталина не пощадила ни высший правительственный аппарат, ни простых людей. А то, что по Переписи населения не досчитались шести миллионов человек – вина переписчиков. За это тоже расстрелять.

   Великий вождь не может ошибаться. А потому стократные донесения-предупреждения о том, что Гитлер готовит наступление на Советский Союз во второй половине июня, Сталиным игнорировались. Как же! Ведь подписан пакт о ненападении, с самим Риббентропом пили, за одним столом сидели, обо всем договорились: СССР не мешает Германии оккупировать Польшу, затем по очереди они завоевывают и остальные страны и всё – мир становится советско-германским. А слезливый поддонок Гитлер (вегетарианцем, кстати, был, что не мешало людей тысячами под нож пускать) начхал на этот пакт, наверное, еще и посмеялся над доверчивым грузином. Но и это не страшно: там, наверху, пусть хоть перегрызут друг друга. Страшно то, что застигнутый врасплох простой народ, гиб тысячами, миллионами, трупами устилалась дорога к Москве, Харькову, Бресту, Киеву, Сталинграду, Минску. Страшно то, что за два-три дня немцы прошли около 600 километров в то время как испуганный товарищ Сталин в страхе прятался на даче, судорожно сжимая в кармане пистолет, чтобы не быть растерзанным обманутым и озлобленным народом.

   Нахал и приспособленец Юрка Шарок остался жив. Ни разу не испытывал чувство голода и нужды. Жил в достатке, по ночам допросы вел, обличал троцкистов и зиновьевцев, потом заграницей агентом работал, так и остался там. Трус и подлипала Вадим Марасевич тоже нашел способ выжить: сменил свои проправительственные статейки на патриотические, даром что отца, честного принципиального человека, угробил. Жива осталась и Вика Марасевич, благополучно вышедшая замуж за француза, а до этого работавшая на НКВД, которые платили ей за информацию об иностранных агентах в Москве. Агенты информацию выдавали, естественно, по ночам…

   А Лену Будягину расстреляли как дочь врага народа. И ничего, что этот враг народа – Иван Будягин – единственный, кто когда-то в ссылке в Сибири пожалел угрюмого дикого кавказского парня, Иосифа Джугашвили. И Глеба Дубинина, полюбившего Лену, расстреляли. И Варя Иванова умерла. Прямая, чуждая принципов сталинского строя, смелая, не чурающаяся осужденных друзей, погибла. Всю жизнь ждала Сашку Панкратова и только перед смертью дождалась, на передовой встретились, когда ранена была смертельно. И Саша, отмучившийся за несчастную стенгазету, которая вышла за его подписью без упоминания товарища Сталина, погиб вместе с ней. Выкопал Варе могилу, лег рядом, лес заминировал, дождался, пока немецкая дивизия покажется, и выстрелил. Ему 32, ей 26. молодые еще были.

   А Сталин жив остался. И победа достигнута, конечно, благодаря ему – Верховному Главнокомандующему Советского Союза.