Грозного города пост

Замечено: если первым по пути попадается красный свет светофора, значит, и последующие будут красными, пока какой-нибудь зеленый бунтарь не сломает эту систему.

По дороге в Грозный нам светил преимущественно зеленый. Однако, вопреки всем приметам, это не послужило залогом счастливой поездки. Во-первых, ехать в эту адовую жару можно только в том случае, если в конце пути ожидает какой-нибудь прохладный источник или райские кущи, или оазис протяженностью в кучу спасительных километров. При всем моем уважении к соседним с Дагестаном республикам, но их никак нельзя отнести ни к первым, ни ко вторым, ни к третьим. Когда градус термометра растет с 35 по одному на каждый километр, а до конца опущенные в машине стекла кроме потока горячего обжигающего воздуха не дают никакого спасения, начинаешь понимать, почему наказанием за грехи на другом свете считаются имени языки пламени. Вполне. Во-вторых, ехать с мужем на день автозвука России в «центр мира» (есть такой негласный слоган у Грозного и, по словам мужа, многие настолько в это верят, что устраивают нешуточные дебаты в комментариях с теми, кто пытается это оспорить. В общем-то, для Шерлока тоже было открытием то, что Земля вращается вокруг Солнца) более, чем странно, особенно для меня. Замеры децибельщиков, вибрации сабвуферов, напичканные и откровенно изуродованные непредусмотренной для них техникой машины, мягко сказать, не входят в круг моих интересов. Более того, они из него аккуратненько так выходят с моего первого, годовалой давности знакомства с тем, как это все на самом деле звучит. Вот когда у вас дребезжат окна и кажется, что на улице гром, только почем-то музыкальный, - это вот оно, то самое. Я так приближение мужа различала в первое время.

Доехать до Грозного проще, чем доехать в некоторые горные районы Дагестана: по километражу одинаково, а вот время, истраченное на каждый метр, измеряется по-другому. В горы – каждый метр идет за тысячу, и проехать его тем сложнее, чем менее приспособлена для этого машина (наша, конечно, не приспособлена). С Чечней же нас разделяют несколько населенных пунктов – Махачкала, Карабудахкентский и Кизилюртовский районы и город Хасавюрт (последний, кстати, является воплощением любой компьютерной гоночной игры), и если удачно проехать их, не сильно распыляясь на бескультурное вождение по принципу «че по кайфу делаю» и рассуждая о плохих дорогах не чаще, чем раз в 15 минут, то расстояние вполне легко преодолимое. Особенно если учитывать тот факт, что при выезде из Дагестана трасса – почти рай для водителя: она гораздо шире, ровней и можно разгоняться до 180 (что и делает мой муж) и ощущать себя при этом, как при 110 на дагестанских дорогах. Машину не трясет, твоя голова не ударяется о потолок, колеса не ловят ямы. Удовольствие.

При поездках в Чечню (да и вообще при упоминаниях о ней ) есть нюанс, о котором невозможно промолчать: какой бы сильной и независимой кавказской женщиной ты ни была, сколько бы лет в этих горных краях ни прожила и какой бы знающей и понимающей традиционные тонкости и обычаи себя ни считала, при слове «Грозный» ты все равно задумаешься: а нужен ли платочек? Ни один город России (я так подозреваю), помимо республик Северного Кавказа не навязывает приезжим свой образ жизни и правила поведения и внешнего вида. Северный Кавказ навязывает, пусть и негласно. А Чечня – больше, чем все остальные республики. Теперь мне стали понятными расспросы однокурсниц за пять лет учебы: «А как у вас принято одеваться?», «А все ли ходят покрытые?», «А можно ли носить джинсы?» и тому подобное. Я сотни раз спросила мужа, можно ли надеть джинсы, и даже получив раздраженное «да!» в итоге надела юбку. Какому-то беспокойному червячку внутри, не желающему посягать на чужой монастырь, так было комфортней.

Трассу Чеченской республики можно узнать по красивым каменным аркам, расположенным прямо на ней. И первое, что бросается в глаза, - это большое количество мечетей. Первую мы увидели, проезжая Гудермес. Вторую – в самом Грозном, знаменитое «сердце Чечни». Как их описать? Р – роскошь. М – монументальность. В – великолепие, величие, ВАУ! Чем ближе подходишь к ним, тем ничтожней ощущаешь себя – бессилие человека перед мощью камня, гранита и еще кучи всего. Переливы золота и камней брызгают в глаза ослепительным светом, удвоенным точечным попаданием солнечных лучей в каждый вензель и позолоту. Этим можно восхищаться как невероятной работой проектировщиков, дизайнеров и архитекторов, как достопримечательностями, красоту которых сложно отразить простыми фотографическими снимками. Однако духовной святости, чистоты и сакральности эти места не несут, хотя должны были. Все-таки я считаю, что подобные духовные учреждения должны быть маленькими и простыми, без лоска и глянца, не сочетающегося с помыслами человека, пришедшего помолиться и очиститься от грехов. Не зря столько умиления, смирения, кротости и покорности вызывали скромные кельи лет 50 назад: неприглядные чистые домики, дышащие покоем и умиротворением, при входе в которые хочется к этому покою прикоснуться, припасть губами и черпать его, как неиссякаемый источник спасительной влаги.

Не сильно впечатлил меня и знаменитый комплекс Грозный-сити. Но тут дело во мне: я очень не люблю небоскребы, особенно в холодных оттенках, и геометрическую точность зеленых насаждений. Когда я вижу высаженные в строгом квадрате или прямоугольнике кустарники, или деревья, растущие по такой прямой прямой, будто ее выверяли по линейке, мне представляется, что сейчас выскочат гигантские ножницы, подстригут меня под стать кустам и вставят куда-нибудь между сосной и тополем. Муж очень настаивал на прогулке между этими синими зданиями, но мне, во-первых, это показалось жестоким копипастом Москоу-сити и дубаевских многоэтажек, а во-вторых, снова это ощущение собственной ничтожности, теперь уже вызванное бездушной чистотой стекол каждого этажа, холодностью сине-стальных переливов, безупречностью линий и перспектив. И что за пункт на зданиях, для охвата зрением которых нужно все время задирать голову?

Что еще удивило. Постоянный рефрен главного исламского символа – полумесяца со звездой. видела его даже на фонарных столбах, и это, честно говоря, смахивает на культ и идолопоклонничество.

На протяжении трех часов, что мы там находились, меня не покидало ощущение невозможности высказать вслух то, что я думаю. А мыслей было немало. Почему-то, начиная говорить мужу все те замечания к архитектуре города, что изложены здесь выше, я понижала голос и постоянно оглядывалась. Было ощущение, что из вот этих зеленых насаждений садовников-перфекционистов выскочит какой-нибудь ассасин, и через мгновение кусты снова сомкнутся, бесшумно пряча мои ноги в соскальзывающих босоножках. Все-таки иной воздух, иной градус свободы, в том числе, свободы слова. Хотя все это, повторюсь, негласно.

Что касается самих соревнований по автозвуку, то тут мне нечего сказать, в отличие от моего мужа, который, попав в родную стихию, периодически забывал, что приехал с женой, а когда и вспоминал, то, наверное (поправь меня, если я ошибаюсь), немало досадовал на это. Он бегал от машины к машине, вокруг него кружили бесконечные знакомые потные брутальные мужики и мальчишки, выглядящие, несмотря на щетины и бороды, сущими детьми. Серьезно, было очень комично наблюдать, как они сидят в своих «заряженных» хаммерах и тринашках (да простят меня все мои учителя-филологи) и великодушно позволяют восхищенным «коллегам» садиться «послушать». Никогда не пойму, что там слушать – все трясется, дребезжит, звенит, вибрирует, и за всей этой звуковой вакханалией почти невозможно различить хоть какой-то намек на музыкальность. Но чем бы дитя не тешилось. Мое тешилось как могло и, кажется, было довольно.

Конечно, мы не вернулись домой засветло, как планировали, я не дочитала Рубину, не досмотрела второй эпизод «Звездных войн», не встала в 4 утра и еще много чего не. Но была в центре мира, в конце концов, пусть он звенел, гремел и переливался.