Ку-ку

Ку-ку позвонила довольно поздно: ровно тогда, когда посторонним людям звонить считается уже неприличным, а близким самое оно. Таким образом, соединив одним звонком юг и север (потому как звонила она из Сургута), Ку-ку мгновенно обозначила место, которое она занимает в моей жизни. И, надо сказать, не ошиблась.

Звонила Ку-ку как заправская ищейка учуяв, что у меня здесь Сплин и Земфира, что я растекаюсь под их романсы и сладкие апельсины, и что больше всего на свете мне хочется рассказов длинных вслух – желательно послушать, но и рассказать могу, лишь бы было кому. Рассказов у нас с ней хватило на полночи, благо (хотя благо ли?) не созванивались более…двух лет, чтобы не соврать. Плюс-минус бесконечность.

О чем могут разговаривать подруги, находясь в примерно одинаковом предосеннем состоянии, имея больше ста причин для грусти, и одну большую уродливость, сродни горбатости – одиночество и неприкаянность. Ку-ку одна в большом городе, в котором +6-16 – это в начале-то сентября! Почти такая же температура и в съемной двухкомнатной, утепляться в которой пришлось с помощью дополнительных свитеров, пледов и одеял. У Ку-ку в кармане 300 рублей, до зарплаты еще неделя, дома нет интернета и книжек, работа заканчивается только в 10 ночи, а потом идти еще час по чужому городу, в котором никто и никому не. Ку-ку идет, но честно говорит: «Мне страшно», и мне хочется сказать, что мне тоже, тоже. За нее, за холод, в котором она живет с тех пор, как переехала на север, за безответную любовь к теплу и морю, за то, что тратит время – да черт с ним, с временем! – себя тратит не на то и не на тех! Я помню Ку-ку колючую, ершистую, которая не церемонилась со словами и обладала отменном чувством вкуса и стиля и особым художественным видением мира, который, как бы она ни спорила, давал ей сто баллов преимущества перед всеми остальными и успешно отталкивал ее от этого большинство и его же – большинство – от нее. С Ку-ку тяжело было общаться, и я, когда-то совсем не конфликтный человек, ругалась с ней столько, сколько не ругалась ни с кем, потом неизменно приползая друг к другу и забирая то, что по праву принадлежало нам и никому больше – общение друг с другом.

Вот Ку-ку говорит со мной, а я смеюсь в коленку. Это особая поза, когда сидишь на полу, подогнув колени, опускаешь голову прямо к ним и обдаешь горячим дыханием и смехом. «Чего смеешься?» - говорит Ку-ку, а я и не знаю чего. Потому что люблю ее, потому что позвонила она, когда мне не хотелось жить и взять себя в руки не удавалось уже недели три, потому что я, наконец, поняла, что мне очень не хватало все это время общения с кем-то родным – пусть далеким, не обнимавшем тебя уже возмутительно давно, но все равно родным, настолько, что ты знаешь, что вот сейчас, когда ты скажешь: «Попей чаю», она привычно упрямо ответит: «Да не хочу я чай! Кофе хочу!»

Я хочу, чтобы у нас был цветной фургончик, в котором мы поедем колесить по миру. И верю, что это произойдет раньше, чем нас станут называть по имени-отчеству, чем выпадут зубы и голова покроется серебристой шапочкой. И по праву младшенькой я выбираю песню, которая первой заполнит тишину нашего фургона: Green Day – Wake me up when September end (разбуди меня, когда сентябрь закончится) =)

Пряный как первый любов

У нас в Дагестане «базар» - это именно «базар». Во всем многообразии его значений. Это яркость и пестрота, многоголосие и многонаречие, сочетание несочетаемых цветов, запахов, вкусов.

Вот вы чувствуете слово «базар»? Представляете его визуально? Можете вообразить ощутимым и осязаемым? Я – да. Для меня это слово самое часто слышимое с детства. Мамино «Пойдем на базар» и  радостное волнение от предстоящей встречи с кипучим, подвижным чудищем, из которого, если повезет, удастся выудить для себя что-нибудь вкусное или красивое, но бесполезное. Это выход в свет для жителя маленького населенного пункта, та самая площадка, где и себя показать и на других посмотреть. Встретить давно забытых знакомых. Пройти с гордо поднятой головой мимо недругов. Пригласить на обед близкого друга. Обменяться новостями. Успеть обсудить, осудить, похвалить, одобрить, поругать, укорить, посетовать на цены, пожаловаться на жизнь.

Еще ни разу не слышала я на базаре тишины. Даже не такой, когда прям совсем ни звука, а когда хотя бы мало-мальски меньше гомона, похожего на плохо настроенную радиоволну. Она всегда шумит, эта волна, и доносятся обрывки фраз на всех языках народов Кавказа и на русском, как на универсальном. Это настойчивые и красноречивые продавцы, изощренные в способах привлечь покупателя. Вы, живущие за пределами Кавказа, заблуждаетесь, считая, что «Арбуз сладкий как первый любов» - самая популярная зазывалка. Наши продавцы оперируют десятками эпитетов, будто выучив словарь синонимов наизусть: «вкусный», «сладкий», «ароматный», «медовый», «красивый», «натуральный», «изумительный», «шикарный», «исключительный» и ты веришь, веришь в исключительность самого обычного, красным боком повернутого к тебе персика.

Базар – это пряность. Только на нем запах спелого винограда и гроздьев бананов может сливаться с терпким, лишь жителю морского городка знакомым запахом рыбы – свежей и копченой, беря заключительную ноту в назойливом  дыму, поднимающемся от повидавших виды скоровородок с шипящими и скворчащими на них пирожками. Это засаленные клеенки и занавески, приподняв которые видишь целый мир сладкого: открытые коробки с печеньем, зефиром, пахлавой, разной выпечкой, конфетами, подтаявшими и дразнящими своим ароматом летом. Но самый родной запах, слышимый издали и вне зависимости от времени суток пробуждающий аппетит, – это запах свежевыпеченного хлеба, который разносят на больших круглых подносах низкие приземистые женщины, немного склоняясь под тяжестью аккуратно сложенных чуреков. Можно колесить по всему Дагестану, заезжая на базар в Махачкале, Дербенте, Каспийске и других городах и селах: пока ты будешь слышать запах испеченного в кари или дома чурека, будешь знать – ты дома.

На базаре устаешь. Будто совершив долгую прогулку или путешествие в другой город, домой возвращаешься утомленным и с красными от тяжелых сумок руками. Счастливые женщины, которых привозят и отвозят мужья, грузя в багажники караваны сумок с покупками, никогда не поймут, что это такое – плестись с остановки до своего дома, из последних сил удерживая норовящий выскользнуть из рук пакет, как бы чувствующий, что силы его хозяйки на исходе. Поднимаешься на третий этаж и не хочешь уже ничего – ни персиков, ни яблок, ни груш, только одного: чтобы скорее прошла эта боль в ладонях и сошли красные, похожие на мозоли, отметины.

Но потом, когда боль и усталость пройдут, когда с фруктов будет смыт зной и пыль дагестанского лета, откусишь яблоко или разрежешь спелый арбуз, и с улыбкой отметишь, что да, «сладкий как первый любов» и мысленно поблагодаришь за честность.

Ни-ни

   Странно и непрактично устроен мир. Человек может существовать не один десяток лет, даже не догадываясь, что внутри него давно разлагается внутренний мир. Ну или догадываясь, но все же существовать.
   Почему от недостатка вдохновения и творчества не умирают физически как от нехватки кислорода в легких? Ведь если тебя угораздило родиться с патологией, называемой склонностью к творчеству, ну или отметина у тебя особая, во весь рост, которую прохожие издали узнают и зовут "гуманитарием", то для тебя творить - то же, что дышать. Вытворять, чудить, вдохновлять, вдохновляться, создавать, созидать - и еще множество самых разных синонимов, складывающихся в общую константу, неотделимую от слова "жить".
   Если бы закон об эвтаназии распространялся на утративших свой талант и загнивающих в муниципальной глуши бывших творческих, я бы без колебаний попросила отключить меня от аппарата искусственного дыхания. В моем случае, это плохо разыгрываемая пародия на творчество - репортажи с первых-последних звонков, концертов, совещаний и прочей муры. Только отключить так, чтобы насовсем. Потому что будучи человеком крайностей, я не хочу серого цвета середины, которая превратит меня в амебоподобную представительницу 21-го, обсуждающую мужиков и новую кофточку с рынка.
   У меня сидит в кабинете женщина и что-то говорит о затянувшемся обеде у соседей по коридору - мировых судей. Потом зашел парнишка и попросил меня о какой-то неведомой статье. В соседнем кабинете трудится Настя, в миллионный раз делая материал из ничего и ни о чем. Искусственная подача творчества в легкие практически прекращена. В моей творческой смерти прошу винить меня саму, не сумевшую ни выбраться, ни приспособиться.