Hold the door

   Незакрытые двери приближают семейную катастрофу на 0, 879 секунд. В этом плане мой муж – идеальный провокатор, агрессор и нарушитель всяческих пактов о ненападении.
   В какой-то степени незакрытые дверцы шкафов – показатель стабильности, нерушимого покоя. Просыпаешься утром – тебе приветливо машет створка шифоньера, и ты понимаешь: он поел, выпил чай, ушел на работу. Значит, на часах уже за 8, утро давно не раннее, и надо думать, что готовить на обед. Либо вечером планируешь: сейчас домою последнюю тарелку, отрежу кусочек торта и завалюсь с книжкой в спальне, а там – разруха и упадок: несчастный пятидверный шкаф всеми своими руками раскрыл тебе объятья и ждет. Включаешь  Шерлока: правая дверь – искал футболку, две двери посередине – думал надеть рубашку, выдвинутый второй ящик комода – доставал носки, значит, не в тапочках выбежал, значит, старался посолидней одеться, значит…
   Значит, ты живешь не одна. Значит, есть кого попросить привезти творожок и еще поругать за то, что купил не такой, какой хотелось. Значит, есть кому поныть о некупленных или недочитанных книжках, странах, которые, я точно знаю, скучают без меня, кого просить приготовить роллы (и, блин, как он их готовит!). Значит, есть тот, чье плечо можно терзать укусами, щипаниями и неслабыми ударами только за то, что день сегодня как-то не удался. Не будем о том, что замужество – это исключительно идиллия и семейный штиль. Конечно, нет. Иначе не будут печься пирожки, не возникнет желания испечь тортик по новому рецепту вместо того, чтобы обновить давно запылившийся блог, не будут по-особенному подкрашиваться и блестеть глаза в ожидании мужа с работы и вообще много чего не.
   Поэтому, понимая все это, я не буду злиться, а спокойно пойду и закрою эти двери, призывно смотрящие на меня с утра. И ничего не скажу. И даже ругаться не буду. Только укушу в плечо побольней, чтобы впредь неповадно было.

Поехали

Эй, я знаю, что ты меня слышишь. Смотри, какой дождь за окном, бросай свои ужасно деловые туфли, снимай рубашку, пойдем.

Обернись в алые паруса – пусть ты не приплыл на них, черт с ним, я хочу хоть немного почувствовать себя счастливой Ассолью.

Слушай, у меня роскошная идея! Давай пошлем к черту все, что нас окружает, либо сами пойдем к этому черту, разложим свои манатки, раскинемся на диване и потребуем: Эй, рогатый и совсем не страшный! Неси-ка нам малиновый кисель, да смотри не халтурь, чтоб густой был и к губам прилипал как клейковина. Это запах моего детства, это любовь моей няни. Только она варила его так, что ложка стояла в загустевшей массе, и запах возвещал о том, что начался другой временной отсчет, летний.

Построим домик где-нибудь в частном секторе в городе N. Я напеку булочек, ты будешь взбивать для них творожный сыр с сахарной пудрой, и черт с ним, если не собьется, намажем на хлеб и съедим просто так. Будем качаться в гамаке и рассуждать на тему всяких «если»: если бы солнце светило и ночью, если бы за нечтение книг давали уголовный срок, если бы зарплата выдавалась не за каждодневное просиживание в офисах, а просто так, за то, что живем мы с тобой, те, что на соседней улице, те, что в неизвестных нам странах. Что, если бы ворд не подчеркивал мои тягучие как несвежий мармелад предложения зеленой волнистой чертой? Мол, много знаков препинания. Мол, предложение не согласовано.

Да боже мой, кому нужна эта согласованность, ты согласен? В мире нет ничего гармоничного: высокие встречаются с низкими, умные с глупенькими, красивые с уродливыми, мечтающие летать в космос связываются с прирожденными агрономами и иными любителями поковыряться в земле. Кто страдает от этого, детка? Так рождаются хорошие глупости, от которых веселее жить.

А представь, на секунду представь, что мы переселились в Барселону. Там громко, шумно, красочно, особенно в людных городских кварталах с многоэтажными домами, в одном из которых, на 3 этаже живем мы с тобой. Вон, присмотрись, сиреневый от зацветших фиалок балкон – наш. Я высовываюсь из окна почти на половину и громко кричу: «Сантьяго! А ну марш домой, негодник!» Прохожие задирают головы, они еще не привыкли к иностранной речи в своем традиционно испанском квартале. А к иностранной кухне привыкают. Мы с тобой устраиваем вечерние посиделки на улице, обучая соседей: «Не пи-ц-ц-а, а чу-ду. А это – дол-ма». На «хачапури» они капитулируют с поднятыми вверх руками – ладно, это, пожалуй, действительно пока сложно.

Эй. Не морщись недовольно, не качай головой, не тянись торопливо за рубашкой. Это выкройка, давай скроим по ней нас самих, пока пациент еще скорее жив, чем мертв. Оставь ключи на камине, утрамбуй чемодан поплотнее, захвати рюкзак и не забудь закрыть окно.

Поехали.

Колесико брака

   Ходят слухи, что я так себе жена.
   Я неплохо готовлю, но во всем остальном градус моих способностей не выходит за нулевую отметку. В республике, превратившейся в конвейер по созданию идеальных невест и жен, сделавшей свадьбы своим культом и одновременно индустрией, это более чем печально. Определенно во мне сломался (либо вообще не был встроен) механизм, отвечающий за счастье мужа. Я называю его колесиком «дорогой, а ты».
   Опираясь на мой невесомый месячный опыт супружества, я делаю маленький вывод: это колесико одно из важнейших в мужском восприятии. Это как «ахалай-махалай», «трах-тибидох», «сим-сим, откройся», «избушка-избушка, повернись к лесу задом», «раз-два-три, елочка гори» и прочие волшебные формулы. Мы же знаем, что они работают? Знаем. Разве избушка не становилась к просящему передом? Разве волос из бороды Хоттабыча не творил чудеса? Разве не отворялись волшебные двери? Разве не загоралась огоньками вечнозеленая красавица? Так и «дорогой, а ты». Серьезно, работает. «Дорогой, а ты не хочешь посмотреть со мной фильм?». «Дорогой, а ты не разделишь со мной ужин?». «Дорогой, а ты не поможешь нарезать лук?». «Дорогой, а ты не починишь табуретку?». Это дешевле, чем купить кружевное белье. Это проще, чем упрашивать. Это лучше всего. Только я не умею.
   Я верю в то, что все исходит из семьи. В моем случае у меня не было возможности взять пример с мамы, потому что мамино недолгое супружество – не лучший пример. Мама неохотно вспоминает это, а я и вовсе держу на самых дальних задворках памяти некоторые факты, касающиеся отличительных особенностей моего отца. Одной из них была крайняя, нечеловеческая жестокость. Так, например, мало кто знает, что папа любил периодически обливать мамины ноги супом, кипящим в кастрюле. Еще он любил проверять силу своего удара на ней на людном городском кольце, которое ежеминутно объезжают десятки машин. Также папа одним из своих развлечений считал подбрасывание меня из одного края комнаты в другой, наблюдая, а долечу ли я до кровати. Ничего особенного, он просто забавлялся. И забавлялся до тех пор, пока мамина решительность не пересилила страх, и она подала заявление на развод.
   Понятно, что при таком раскладе, мама никак не могла научить меня брачным азам, и никакой Моисей не спустил мне скрижали с этими заповедями. А жаль. Их на самом деле побольше, чем библейских. И среди них тоже: «не убий» (доверия того, кто рядом), «не укради» (веры в светлое будущее), «не прелюбодействуй», «не лги».
   А еще. Не используй понятие «личный». Из того же источника, что и в первом абзаце, я слышала, что такого в семейной жизни не существует. Личного времени, личного пространства, личных вещей, личных мыслей.
   Сложно привыкнуть перестать быть личностью от слова «личный», когда ты сама возводила в себе этот храм целых 22 года.
   Да и надо ли?

Домашнее

   Дом по утрам пахнет  свежестью.
   Чувствительные ступеньки откликаются на каждый шаг, звучно потягиваются, просыпаются. Приветствуют.
   Жизнь в большом частном доме особенная, совсем не такая как в скромной однушке. Здесь нет чувства сопричастности ко всему, что извне, даже к соседям. Здесь по-особому чувствуется время и пространство: они четко очерчены, отграничены и измеряются не в привычных часах-минутах-днях, а целыми неделями, месяцами. 8 генеральных уборок - месяц, 14 обедов и ужинов - неделя. Здесь атмосфера сгущенна, воздух уплотнен как при подъеме пусть на не самую высокую, но все же возвышенность.
   С тех пор как я переехала к мужу, меня не покидает ощущение, что я покинула свой город. Раньше как было? В семь утра мама открывает окна, и воробьиное чириканье слышится так громко, будто птички присели на соседнюю с тобой подушку. Сбегают с четвертого этажа две пары торопливых ножек - торопятся, опаздывают в школу, значит время близится к восьми. У соседей заработала дрель - рабочие пришли продолжать ремонт, скоро девять. Время измеряется без часов и будильника, продавец молока, зеленщик, грузовик с азербайджанскими помидорами, соседка, пришедшая за солью, - вот они, минутные и часовые стрелки. В доме же все иначе. До второго этажа не доходят эти привычные бытовые звуки. Не слышно, как свекровь варит кашу, прежде чем уйти на работу, как муж умывается и кладет грязную тарелку в раковину, как окончательно сообщают о наступлении утра тяжелые входные ворота. Это как вход не только в другой город, но в другую страну, широкая граница с невидимыми пограничниками и таможенниками. Где-то там, за ней, избербашская площадь с дворцом культуры и администрацией, с парком и улицей Маяковского, по которой идти-идти и дойти до моего дорогого родительского...
   Я считала, что мой город настолько маленький, что в нем невозможно чувствовать себя не в центре, потому что куда ни сверни - центр, и всюду знакомые приятные-неприятные лица.
   Надо же было так ошибаться.

Послесвадебный пост

   Это запоздалый послесвадебный пост. Долго и много хотела написать о платьях-убийцах, о бездумных тратах на ненужные застолья, о некоторых традициях, заслуживающих утилизации, о том, что свадьба не имеет ничего общего с праздником, потом, позже, может быть, но сам этот день...
   Но не буду. Может, позже, когда мысли готовы будут обрести словесную форму. Если коротко, то ни за какие деньги я бы не согласилась прожить этот день заново. Это было больно. Больно во всех смыслах - брительки платья, вышитые бисером, впились мне в плечи, к вечеру оставив кровавые следы, корсет сдавил грудь так, что каждый вздох причинял боль, туфли оказались на размер больше и грозили слететь при каждом шаге, но самое страшное то, что я впереди все время видела тоскующие глаза мамы. Как забыть - маленькая, хрупкая, красивая, уставшая, она стояла, пошатываясь, выдавливая улыбку из последних сил, бесконечно благодаря бесконечных гостей, потеряв обладание только говоря тост: слово споткнулось за мысль, ком в горле достиг гигантских размеров и мама не успела остановить одну, две, десять соленых капелек.
   Я ревела в этот день по-страшному. Кто-то постоянно одергивал, делал замечания, требовал широкой улыбки, но губы непослушно дергались, пальцы нервно теребили платочек, а каблуки, словно чувствуя неуверенность хозяйки все время путались в платье.
   Сложней было на следующий день, когда завтрак прошел без мамы, а потом обед и ужин, и снова гости-гости-гости.
     Сложно до сих пор. Сложно нести ответственность за другого человека, сложно пытаться не ущемить его свободу, но при этом не забыть и свою. Сложно помнить о неглаженных рубашках, нестиранных майках, неприготовленном ужине и многом другом. Сложно жить под одной крышей и не иметь возможности уйти, хлопнув дверью, в случае ссоры.
   Сложно все. Поэтому вот, пока просто фото. Я еще не созрела писать о том, есть ли жизрь после свадьбы.