Ни б, ни к

   Говорят, на Кавказе мужчины с особой тщательностью ищут себе будущую жену: чтобы с будущим, но без прошлого, с характером, но без капризов. Так вот, это неправда. С гораздо большей тщательностью они выбирают себе машину.
   Сегодня я праздную скромный юбилей. Ровно 15 дней как мой муж ищет золотое руно Ясона, священный Грааль, тайный, не обнаруженный исследователями смысл в улыбке Моны Лизы, второй спутник Земли – одним словом, машину. Когда заходит речь о том, какую машину брать, то дагестанцы – не имеющие миллионных вкладов на банковских счетах, не получающие зарплату выше 30 тысяч, часть из которых уходит в ненасытную жену, не считающие дополнительную прибыль с посторонних источников вроде магазинов, моек и заправок, то есть скромный средний класс – без колебаний выбирают приору. Это как жениться на девушке из твоего села – не возникнет проблем с другими обычаями, с языковым пониманием, с взглядами на все, что находится вне периметра. Девушка-односельчанка – залог спокойной семейной гавани со стабильными хождениями налево, но да ладно. Супружеская неверность, как правило, компенсируется автомобильной верностью, особенно если твоя «девочка» - приора, черная, посаженная, на пневме. Гроза ухабов в низинах и горах. Афродизиак для местечковых модниц. Покорная, кроткая, родная – идеал женщины в кавказском понимании. Режь пружины, тонируй, «сажай в хлама», дрифти на мокрой от асфальта плитке – все равно останется верной рукам своего хозяина, поворачивающим ключ зажигания (типичный лексикон женщины, вышедшей замуж и внимательно слушающей авто-истории своего супруга).
   Мой муж, предварительно отбраковав мерсы и бэхи, форды и тойоты, решил: либо Nissan GT-R, либо приора. И так как мы по всем характеристикам скромного среднего класса, описанным мной выше, относимся именно к нему, то в строку поиска на авито отравилась именно приора. 2011-2012-2013 года выпуска, не битая, не крашеная, комплектация люкс или полулюкс, с работающим кондиционером и одним хозяином по ПТС.
   Поначалу я не могла этого запомнить, но мне помогли. Началось все с завтраков. Раскладываю кашу по тарелкам, думаю, куда пойти сегодня – в Нехорошую квартиру или в Музей истории ГУЛАГа, как вдруг за спиной: «Смотри, есть один вариант. Ни б, ни к. 2012 года, норма плюс. Правда, два хозяина и пробег больше ста тысяч…» Неразличимое бормотание и тишина. Ложка зачерпывает кашу и отправляет половину на тарелку и половину в рот, пока хозяин изучает авито.
- Ешь, выходить уже пора.
- Еще один вариант, смотри. Полулюкс, пробег небольшой, правда, черного цвета, а я так не хотел…
   Это «смотри» - для связки слов, для того, чтобы услышать себя со стороны, потому что вслух лучше понимается, надо ли вот это все или нет.
   Едем в метро. Дочитываю «Ремесло» Довлатова, искренне смакуя иронию в каждом абзаце. Вдруг в мое воображение врезается «смотри, вот есть люкс, белого цвета, ни б, ни к, правда год 2011-й, но пробег всего 70 тыщ. Это немного». Я поворачиваюсь, чтобы сказать, что обгон мысли по сплошной читательской линии вообще-то запрещен, но его уже нет со мной, потому что «или вот, пятнадцатые торусы, белая, пять хозяев правда, пипец…».
   Экскурсовод рассказывает об истории «Мастера и Маргариты» - все то, что я слышала на четвертом курсе и была несказанно счастлива. Я, полуобернувшись, вполголоса, возмущаюсь: «Такие экскурсии и я могла бы вести со своим бакалаврским дипломом и любовью к литературе», но реплика повисает в воздухе, не найдя ответа: пять голубых авитовских букв, ставших ненавистными за последние три дня, отбрасывают на лицо моего мужа забавные тени, которые, если приглядеться, подозрительно напоминают знакомый приоровский седан.
   Едем смотреть одну из кандидаток. Плетемся по жаре в поисках заветной автостоянки, на которой должна стоять «эта куколка» с «вкусной ценой». Находим. Куколка вблизи пыльная и непривлекательная. Салон обшарпан, на двери вмятина, кузов крашен. Двери гниют изнутри, стирая первоначальную улыбку и уверенность с лица моего мужа. Я стою с Довлатовым в обнимку, очки сползают с вспотевшего носа, рюкзак оттягивает плечи. «Поехали, говорю, дальше. Это явно и б, и к, хоть я и не знаю, что это такое».
   В Дагестане с продажей приор веселей. Можно расширить сферу поиска и рыскать не только в Избербаше, но и в соседних городах, до которых доехать – как в Москве с одной станции до другой. Вот один из вариантов – 2012 год, белая, два хозяина по ПТС, пробег за сто тысяч. Приезжаем. Владелец небрежно смотрит на нас, вальяжно поставив ногу на капот товара. Муж кипит. «Может, я эту машину купить хочу, а он свою ногу на нее поставил». Моя женщина, не прикасайтесь к ней, не оставляйте на ней своих взглядов. Прочес с вмятиной на капоте. «Отвратительно», - заключает мой муж. Неаккуратно, грубо, вульгарно.
   Едем за другим вариантом. Два стеклоподъемника вместо четырех. Треснутый лобовик. Неработающий кондиционер.
   Ложусь спать. Вместо «спокойной ночи» - «как думаешь, может эту? цвет серый, но люкс, 2011-го года». Просыпаюсь – мужа нет, он с утра на авторынке. Дни протекают на авито, мы там завтракаем и ужинаем, там же выгуливаем жену и выслушиваем ее восторги по поводу «Зеленой мили». Там мы смотрим «Шерлока» и говорим спасибо за вкусный обед. пока не платим арендную плату, но, думаю, если родятся дети, то придется раскошелиться, чтобы выделить им доп.площадь.
   Милый муж, пусть твои поиски наконец завершатся. Если это не произойдет в ближайшее время, то твои дети получат имена Б и К пока не знаю какого года выпуска, но точно с одним хозяином по ПТС. 

Створки

   Сегодня он спит, закинув руки за голову. По-моему, это самая доверчивая поза, какую только можно принять.
   Все на виду – линии ребер, очертания упругого пресса, можно, окинув взглядом, оценить, насколько широки плечи по отношению к узкой талии. Ноги раскинуты в стороны – делай, что хочешь. Будто и нет между нами этого вечного соперничества, ребяческой борьбы: щекоток, укусов, щипков – в самое неудобное время, в самый расслабленный момент. Вот оно – наилучшее время, когда мозг спит, а организм автоматически реагирует на раздражители. Стоит только протянуть руку, но не хочется.
   Бить того, кто тебе доверяет, - невозможно. Люди, профессионально метающие ножи в спину, как вы это делаете? Как ведетесь на сигнал «делай, что хочешь» и идете на его зов как крысы за дудочкой? Мужчины, предающие своих жен, - вы что, никогда их не обнимаете? Женщины, предающие своих мужчин, - вы что, никогда не разминаете их затекшие за день плечи? Не знаю жеста более красноречивого, чем распахнутые объятья. Это как створки дверей, вбежав в которые поймешь – ты дома, ты в безопасности, ты спасен. Руки широко раскидываются в стороны, звучит пароль «иди ко мне» и все – свист в ушах, старт без разминки, спринтерский забег на короткую дистанцию и вот уже лицо утыкается в грудь и бессвязно лепечет какие-то слова: про готовую запеканку, про сумасшедшего таксиста, поверившего в то, что он – гонщик, про скачанный фильм, который обязательно, ну обязательно надо посмотреть этим вечером. И много чего еще, пока сильная рука прижимает твой вспотевший затылок, и болтливый язычок продолжает выдавать новые и новые слова прямо в рубашку, пропахшую работой, людьми и дорожной пылью.
   Когда на весах личной удовлетворенности я пытаюсь взвесить все вышеперечисленное с желанием продолжать учебу, обезьянка, обычно бьющая в литавры у меня в голове, отчетливо крутит пальцем у своего обезьяннего виска – мол, даже ей, неказистой, недалекой, понятна вся несоразмерность ценностей. Терзает боль еще свежих воспоминаний: не по-зимнему жаркие декабрьские ночи, последние часы рассудка моей няни, когда, вдруг овладев своим языком и перестав бормотать, она отчетливо произнесла: «Тебя не было так долго, потому что ты была на учебе? Но теперь уже все, ты вернулась? Ты больше никуда не уедешь?» Если бы земля разверзлась под моими ногами, и в ее недрах я увидела бы пылающие языки пламени, мне было бы не так жарко и погано, как в тот момент. Потому что нет ничего тяжелей, чем признать то, что ты – неблагодарная легкомысленная дурочка, променявшая большое горячее любящее сердце на личные заботы и волнения по пустякам.
   Наивно было бы поверить в то, что с успешной сдачей вступительных и звонков «Вы прошли на бюджет» пазл амбиций окончательно сложится, открыв, наконец, идиллическую картину уединенной семейной жизни в Саратове, где муж трудится на работе с утра до вечера, а жена отвечает за милые бытовые пустячки, подпитываясь вдохновением и энтузиазмом из переставшей быть фантомом каждодневной учебой. Жена участвует в конференциях. Жена просиживает часы в библиотеках, постукивая номерком по исписанной тетрадке. Жена цитирует  Бахтина и спорит (мысленно) со Скафтымовым. Носит томик Достоевского в рюкзаке как талисман, что помогает сдать сессию на отлично.
   Что поделать, если жена, закрывая глаза на все препятствия, чинимые судьбой, словно намекающие на то, что магистратура – путь ошибочный и ложный, все же идет к своей цели, сметая протянутой рукой чувства, дом, семью? Есть ли другие варианты, если даже «извините, вакансий свободных нет», вежливо сказанное мужу, не становится непреодолимым барьером? Господи, если ты и награждаешь рабов своих упрямством, то зачем таким? Почему таким, что чревато (кошками – в лучшем случае)? Есть ли смысл ехать за своей мечтой в другой город, бросив все, если там никто не распахнет объятья, не прижмет к груди, вытряхнув пыль старых страниц, не скажет: "ты дома, ты в безопасности, ты спасена"?

Сундук Пандоры

   Это для вас конец августа – это всего лишь конец лета, а для нас, дагестанцев, это конец свадебного сезона.
   Все это лето мне казалось, что жизнь вокруг меня бурлит, кипит и переливается через край, причем не участвую в этой квашне только я. Я вроде бы стояла на месте, а все остальные беспрестанно суетились: подписывали свадебные пригласительные, придумывали необычное оформление, торговались за скидку на свадебное платье, упрашивали фотографов быть свободными в день их торжества, сметали с прилавков оптовых продуктовых магазинов весь годовой запас, натирали до блеска стулья банкетных залов платьями с Восточного рынка. Что-то я наблюдала, а от чего-то успевала на время отключаться: так, небольшие малозначимые перерывы – всего лишь защитила диплом, всего лишь поступила в магистратуру, всего лишь съездила в Москву, всего лишь уволилась с работы. Мне было совестно перед всеми этими зараженными свадебным переполохом людьми: я старалась из солидарности проводить время хотя бы приблизительно так же неприятно как они, но у меня ничего не выходило. Так, ненароком я посмотрела все семь эпизодов «Звездных войн», по-девчачьи влюбившись в Хана Соло, следом за ними – три сезона «Острых козырьков», остановив свой выбор на Томасе Шелби, освежила в памяти «12 стульев», бесповоротно выбрала для себя Дину Рубину лидером в мысленном топе под пунктом «Женская проза», открыла для себя хорошего Кинга (потому что пару раз до этого мне попадался так себе Кинг и я уже было лишила его всяческих шансов на симпатию), познакомилась и одновременно попрощалась раз и  навсегда с Нилом Гейманом (Вика, прости) и, как ни странно, сделала еще много чего продуктивного: налепила гору тефтелек, котлет, нарезала килограммы огурцов, помидоров, болгарского перца и кинзы, наварила литры супов, напекла противни пирогов и тортов, завернула не один десяток блинов и все это в плюс 30. И мне, знаете, жутко стыдно, потому что очень часто аккордом ко всему вышеперечисленному звучала какофония автомобильных сирен, хемингуэевским колоколом звучавшая по мне и по моей совести: люди свадьбы играют, а ты чего обособилась, тунеядец?
   Тренд последних (лет) свадебных сезонов – оригинальность. И как обычно бывает с утопичными идеями, это привело к тому, что единственный способ соригинальничать с церемонией – не быть оригинальным. Четыре месяца назад я пережила этот кошмар с подготовкой к свадьбе, и я готова оборвать на полуслове любого, кто начнет  говорить о том, КАК это тяжело. Тяжело было нам с мамой – ей, маленькой женщине со слабым здоровьем, с никуда не годной поясницей и лет десять как переставшими быть сильными ногами и руками, и мне, без пяти минут невесте, таскавшей за два дня до свадьбы мешки с яблоками с долбанного душного оптового рынка в Манасе. Серьезно, апрель – это уже душно. Вся неделя до этого неладного 24-го числа была знойной, пыльной и несвежей как прокисшее молоко. Список необходимых продуктов не заканчивался. Повара требовали то перо павлина, то кадык гуся. Я тащила и тащила эти повидавшие виды черные пакеты БМВ, преследующие меня аж с самого детства, и будь я проклята, если они ко мне не относятся с такой же ненавистью как я к ним. Предназначенная для робких первых прикосновений мужа нежная кожа на руках загрубела, и если приложить максимум усилий, то ею уже можно было начистить до блеска старый рубль. Ногти, отращиваемые под свадебный маникюр, обломались по углам, превратившись из красивой прямоугольной формы в нечто безвкусное, выдающее род деятельности хозяйки с головой. Не то, чтобы я хотела отлынивать от работы последнюю неделю перед свадьбой, но выспаться я действительно хотела. Поспать до девяти в свои законные две недели без содержания, избавиться от мешков под глазами, вернуть щекам хотя бы небольшую округлость и здоровый румянец. Этого не было. Был «Киргу» - гребаная денежная карусель с потоком людей, сметающим диваны за сто тысяч с такой скоростью и энтузиазмом, что меня взяли сомнения – а не бесплатно ли это? Может все это иллюзия – ценники с шестизначными цифрами на покрытых стразами холлах и тумбах? Может, все эти детали, в совокупности складывающиеся в вполне себе стильную комнатку под кабаре либо дом терпимости (покрывала со стразами, занавески со стразами, скатерти со стразами, ковры – мать моя женщина! – ковры со стразами), мне только кажутся? Может это мои минус четыре показывают мне люстры, достойные царских покоев, шторы с золотой бахромой и вензеля-вензеля-вензеля на «фирменных итальянских обоях»?
   Все это время я жутко злилась на маму и на свою малую Родину. Их обеих я люблю: маму от слова «сильно», Родину – от слова «почему-то». Мы останавливались у каждого дорого сервиза (реально дорогого, настолько дорогого, что я бы из него не пила – только поставила бы его в горку, такую же дорогую, предназначенную не для хранения используемой посуды, а ради признака роскоши и достатка), потому что мама, сильно смущаясь недостаточно тугого кошелька, спрашивала: «Может, купим? Ты на цену не смотри, скажи, если нравится. Все-таки приданое, принято…» Серьезно, мама отдала бы и 30, и 50 и 100 тысяч за каких-то шесть чашек с блюдцами и никому не нужный чайник с молочником. Вот вы пользуетесь заварочным чайником от сервиза? Большинство моих знакомых – нет, потому что он большой и рассчитан, как правило, на большую компанию, невозможную в ежедневных посиделках, даже при условии, что вы очень коммуникабельная, общительная гостеприимная семья. Я не люблю это «дорого-бохато», пришедшее из беспредельных 90-х, когда хватали то, что падало и не падало в руки и бежали вкладывать во всякое материальное барахло, вроде мебели, посуды, украшений, квартир и дач. «Зачем, мама, - искренне возмущалась я, - если не пройдет и месяца, как я кокну первую чашку и откушу себе локоть от досады?» Переживала мама и за прикроватные коврики, потому что «может лучше шелково-шерстяные взять, они все-таки покрасивей и к покрывалу точь-в-точь подходят?» Мама, это всего лишь ко-ври-ки! Прикроватные! При  кровати будут, подумай только! И предназначены будут только для того, чтобы мы ноги опускали утром и вечером не на голый пол, потому что этого твое сердце не выдержит. Не убедила я ее и на один светильник вместо двух: «Ну как же? Вдруг тебе захочется со своей стороны включить свет? Или ему – со своей? Что вы будете делать? Надо два брать!» В итоге: с его стороны светильник действительно задействован, чтобы то чай попить, то конфетку съесть, с моей же – бездействует, потому что читать при таком свете все равно невозможно. Кто был прав в этой взрослой жизни, мама?
   В «Киргу» продавщицы смотрели на меня, мягко говоря, странно. Не будет ошибочным предположение, что они сочли меня жлобом, пытающимся ущемить своего будущего мужа в равных правах на обладание светильника. Я не смогла бы (да и не хотела) объяснить этим говорящим манекенам, что я готова ущемлять себя в красивых платьях, недоедать и недосыпать ради того, чтобы пахать как вол и копить денюжку на совместную поездку в Копенгаген. Ну, или в Грузию, в Старый Тбилиси, заехав по пути в Мцхету. Но еще более нелепо выглядели в моих глазах женщины, которые после свадьбы стали дарить совершенно несуразные, на мой взгляд, вещи: набор полстолетия назад вышедших из моды обеденных тарелок «Синеглазка». Абсурдность ситуации была в том, что этих наборов – абсолютно одинаковых, с одинаковой голубой с позолотой каймой по ободку и неизвестного происхождения и наименования синими цветочками посередке – мне подарили два, две совершенно разные гостьи. Ладно бы они были упакованы в родную коробку, уложены аккуратной пирамидкой с разделительной пенопластовой пластинкой между каждой из них. Нет же. Они были небрежно уложены друг на друга, затолканы в тесную и чужую для них коробку из под конфет/печенья/тетрадей/брошюрпропохудание/бисептола (нужное подчеркнуть)  и перемотаны скотчем. Обычным прозрачным скотчем в самой безобразной замотке, что я когда-либо видела. При любом неосторожном движении тарелки издавали звенящий звук – я не доставала их со дня получения, но если внутри меня ждут осколки, то я не удивлюсь и даже не расстроюсь. Еще мне надарили кучу салфеток. Людям, дарящим мне салфетки, я готова вернуть их сразу же, потому что какая разница когда? – так или иначе этот круговорот салфеток приведет их к первоначальному адресату. Что за советский атавизм, приросший со времен сдачи макулатуры? Зачем очищать дом от барахла таким способ – передаривая другому человеку то, что не нужно тебе самому? И для чего, скажите на милость, женщины дарят столько платков? Не просто теплых шалей, которые можно повязать на голову в саратовские минус 25, а маленьких никчемных платочков, которые ни на голову, ни на шею не приткнуть? Как их, черт побери, носить? Снимите что ли обучающий клип, смонтируйте, запишите на диск и прилагайте как инструкцию к каждому предназначенному для подарка квадратному тканевому изделию. Ей богу, когда-нибудь я повяжу эту обреченную на ненужность ткань на глаза и поясню это тем, что больше не хочу видеть несовершенства этого мира.
   А вообще, знаете, что это за ящик Пандоры, из которого сыпется, сыпется, сыпется все это – силиконовые половники (клянусь, однажды мне такой подарили! кому нужен – пишите, отдам), изначально неисправные кухонные часы, гели для душа Орифлейм, крема для рук с истекшим сроком годности, заплесневелые носовые платочки, посуда, бывшая в употреблении и тщательно замаскированная под новую, либо предназначенная для будущего употребления и кем-то строптивым и капризным отбракованная? Это сундук! Сундук с приданым, тот самый, пресловутый, в котором наши кавказские бабушки и дедушки всю жизнь собирали всякую всячину для своих дочерей, внучек, правнучек. Все это оттуда – и запах нафталина, и иссохшие стебли полыни, якобы спасающие от моли, и запах старости и грусти, что все уходит, даже купленный в 97-м сервиз «Синеглазка» может быть в случаях экстренной необходимости подарка извлечен из недр бездонного сундука и отдан той, что, возможно, не оценит всех масштабов такой жертвы? Девочки! Милые! Все верну! Боженька видит, впереди и 8 марта, и День матери, и самый любимый нами день – Ураза Байрам, в котором надо быть последней сволочью, чтобы не отдать кусок халвы, завернутой в полотенце, уже отшагавшее последние два квартала в небольшом городке и почти воссоединившееся с хозяином. Жутко совестно, что задерживаю, правда! Ибо колокол уже звонит, и звонит давно.

Большой и сильный

   Вместе с замужеством возникает неведомое прежде желание - чтобы твою семью оставили в покое.
   Больше, чем "покой" меня характеризует слово "беспокой". Если можно, я бы даже позволила себе причислить его к существительным. Муминат-Беспокой Магомедова. Собственно, все мои 22 года - это сплошной беспокой. Как мезозой и палеозой - целая эра. Все мои падения с колясок, удары об ходунки, исследования коробочек с лезвиями голыми пятилетними руками, эксперименты со знакомствами с людьми, которые, как подсказывал мозжечок, из другой со мной планеты, участия в конкурсах и олимпиадах по профилям, далеким от меня (по химии, мать ее! как я, чистый гуманитарий, вообще посягнула?). Мы ходили с Наташей на пляж в декабре, абсолютно одни, без всяких задних. Мы срывались с Раей с работы в будний день и ездили в соседнее с городом село по нешуточному делу, не имея в голове сценария, а в крови - ново-пассита: я - за справедливостью, а Рая - приключений и меня ради :). Я путала направление автобусов в Саратове и кружила по городу по пять часов, не имея денег на то, чтобы пересесть на другой, нужный мне маршрут, и вынужденная доезжать до всех конечных, ждать там положенное автобусным уставом время и измученная июньским зноем, пылью, кровоточащими мозолями и сотней таких же как я взмокших лиц, наконец доезжала до дома. Мы проходили с няней не один километр пешком поздними осенними вечерами, возвращались к одиннадцати и засыпали крепким светлым сном.
   Сколько себя помню меня никогда не устраивало то, что есть. Каждый мой день рождения характеризовался возрастающим желанием уехать, и порой мне казалось, что мои знакомые запомнят меня именно по нетерпеливому биению сердца, своим ритмом способному претендовать на официальный рингтон РЖД. Я почти целовала рельсы и била воображаемым копытом, завидев приближающийся 86-й направлением Махачкала-Москва, и была похожа на понурого ослика, который пытается сопротивляться навязываемой ему поклаже, когда уезжала обратным маршрутом. Не знаю, представляет ли кто-нибудь, с каким удовольствием и радостным волнением я укладывала свои немногочисленные пожитки, большая часть из которых была - книги, книги, книги, что довольно нелепо при имеющейся электронной.
   Я волновалась от экзамена к экзамену, я беспокоилась за оценки, за тяжко пишущийся диплом, за затяжную меланхолию Вики, за резкую смену рабочей деятельности Ксюши, за тяжкие условия проживания Вероники в Москве, за Лизины авантюры за границей. Господи, да за все! За маминых должников, за будущего мужа сабвуферы, за то, как меня накрасят на свадьбу, не поправлюсь ли я на нервной почве и влезу ли в свадебное платье. Смешно вспоминать, но это реально качало мое сердце как на морской лодке - от правого борта к левому, закатывая его в пятки, в печень, в горло - всюду.
   И мало что раздражало меня так же сильно как фраза "успокойся". Как - успокойся? Зачем - успокойся? Обменять волнительный пульс жизни на смерти подобную инертность? Оставьте это матерым деревенским аксакалам, пронаблюдавшим за сменой времен года в течение своих 80-лет в радиусе от дома до места годекана. Я - нет. Мне - незачем. Мой беспокой, в отличие от кайнозоя и мезозоя, еще не канул в лету.
   Но когда рядом с тобой засыпает большой и сильный человек, вдруг перестающий быть сильным и большим, когда его мышцы, поддавшись сну, перестают быть твердыми буграми и можно тыкать в них пальцем, прокусывать зубами, не ощущая сопротивления, когда он доверчиво говорит во сне и просит то апельсина, то закрыть окно и беспомощно вздрагивает на щекотку в области ступни не в силах проснуться, но не умея не реагировать, ты хочешь покоя. К черту это трехбуквенное начало, сулящее неприятности. Покоя, черт возьми, оставьте мою семью в покое. Пусть не будет неискренности у его друзей, когда они думают о нем, хотят обратиться к нему, переступают порог его дома. Пусть не возникает мысли предать его, обмануть его, обидеть его, откосить от помощи, когда она ему понадобится в таких размерах, которые не осилю я. Пусть не будет непонятных встреч и посиделок, пусть гремит над ним не музыка клубных вечеринок, но слова "я с тобой, я за тебя" от всех, кого он знает - близких и далеких знакомых, соседей и родственников, женщин и мужчин.

   Оставьте мою семью в покое. Я хочу слышать музыку входной двери, когда она захлопывается под аккомпанемент его нетерпеливого скучающего "Я ДОМА!". Я хочу терпеть боль от ожогов маслом, брызгающего при соприкосновении с только что слепленными пирожками: с картошкой - для него, с капустой - для меня, с вишней - для нас обоих. Пусть преследует его мое ворчание по всему дому, даже в ванной, когда я в очередной раз буду штопать разрывы на платьях и футболках от нетерпеливых движений, в которых сила складывается из страсти и умножается на нее же. Пусть синеют его плечи от моих щипков, пусть ногти прочерчивают на его спине маршруты наших с ним будущих поездок, пусть мое косолапие вновь и вновь вызывает у него умиление и заставляет целовать эту упрямую левую ногу, с характером, не желающую шагать так, как требует природа - прямо.
   Да пребудет с нами покой. В этой вселенной мы уже отвоевались.

Blanca Paloma

   Я всегда волнуюсь, когда читаю Дину Рубину.
   Это как мять выглаженную мамой клетчатую юбочку трехлетней давности, которую хочешь сменить, но нет денег.
   Это как теребить косички перед окном оператора на почте и голосом первоклассницы спрашивать: «А точно за неделю дойдет?»
   Это как полчаса увиливать от мытья окон в жаркий день и, обреченно взяв в руки тряпку и взобравшись на табуретку, вдруг влиться, вдохновить, проникнуться процессом: хруст чистого, натертого до блеска стекла, заостренный втрое кинжал солнечного света, звонкие голоса с улицы, долетающие до третьего этажа веселой мешаниной со смехом и вскриками напополам, тонкая балансировка между неустойчивым подоконником и густым летним воздухом, в который если и упасть, то, кажется, останешься невредимым, - подбросит невидимый батут, повешенный невидимым фокусником, и взлетишь выше своего окна, выше последних двух этажей, выше, выше, вспомнишь детство, вспомнишь людей, создавших его – щедрых, богатых своей щедростью, закроешь глаза и вот уже почти под протянутыми обеими руками чувствуешь нежную, пахнущую пирогом с курагой щеку светлого ангела с пышной шевелюрой аккуратно заколотых волос, и доброго милого старого друга, в любимом зеленом халате с ромашками и запахом детского крема.
   Конечно, их давно нет. Как нет и миров, создаваемых Рубиной. Но они настолько чудны, настолько густо и ярко написаны, что заспоришь с кем угодно – есть, конечно есть. Для тех, кто читал, смотрел и любил Поттера, говорящим будет сравнение с омутом памяти – зыбким, обволакивающим, мягким, вынырнуть – значит, закончить просмотр. Дочитать последнюю страницу Рубиной – значит, вынырнуть, извлечь себя насильно из этой картинки, в которой один сюжет ведет за собой другой, бросает его, потом снова возвращается, складывается, стыкуется и вот он – шедевр. Кстати, в топе любимых книг, который я никак (и, наверное, никогда) не допишу, Рубина обязательно будет. Есть. Только любимую вещь ее назвать затрудняюсь. Я не читала ее «маленькой» прозы, но что касается большой – трилогии «Люди воздуха», последовавшей за ней трилогии «Русская канарейка» и только что законченный мной роман «Белая голубка Кордовы», то они прекрасны. Настолько, насколько могут быть прекрасны подлинные картины художников в выставочных залах, большие зеркала в старинных рамах, ценные находки в книжных развалах, искусные фокусы талантливых циркачей.
   «Белая голубка Кордовы» для тех, кто любит красивое витиеватое чтение с большим познавательным пластом, дивным и выразительным словооборотом и ненавязчивыми – как фруктовый лед – любовными историями. При этом есть всегда присущий Рубиной детективный налет – легкий, едва уловимый, для тех, кто хочет не просто бездумное чтение, а натянутую интригу, звонкую, звенящую как струна, которую через секунду отпустят. Главный герой – эстет, эксперт, талантливый художник и удивительный «копировальщик» Захар Кордовин, создавший своими удивительными руками сотни неотличимых от оригиналов копий знаменитых полотен. Обаятельный авантюрист, из числа тех, в кого нельзя влюбляться, но хочется. Показано к прочтению тем, кто жалеет о том, что не искусствовед и клянет себя за то, что в свое время свернул не туда и мог сейчас быть знатным гидом во всем прекрасном – архитектуре, живописи, музыке, литературе, а вместо этого спускает в унитаз свой потенциал ежедневно, умножая на два ворчливость, претенциозность и недовольство собой (в общем, все поняли, о ком тут речь). Читать всем, для кого Ван Гог и Фальк – не пустой звук, кого волнуют истории о случайно найденных артефактах с богатой биографией, кто, в конце концов, в поисках нового образца идеального мужчины – слегка циничного умника, способного превращать в шедевр все, к чему он прикасается. Даже если это женщина.
   По личной близости эстетическим вкусам и литературным запросам – 10/10. А финал – так вообще. Резь в глазах и необъяснимый симбиоз боли и радости. Как вся моя жизнь.