Прием

   Самая большая и не имеющая конца интрига для меня - это кто же все-таки меня читает?) Правда, это гораздо интересней результатов будущего ЧМ по футболу, хотя я - ярая фанатка не своей сборной). 

   Иногда очень хочется увидеть портрет своего читателя, за исключением, конечно, тех, кто, я знаю, посещает меня если не регулярно, то часто. Кому интересно заглядывать в мои незадернутые шторы, наблюдать, что я читаю, смотрю, кушаю, о чем думаю, с кем общаюсь, кого теряю, как меняются мои ценности и идеалы? Знаю, что посты о моей личной жизни интересней пространных рассуждений-говорилок, потому что сохраняется иллюзия того, что не я добровольно вам это рассказываю, а вы случайно стали свидетелями забытого на столе дневника и не удержались от искушения прочесть его. Да и кто бы удержался? Знаю, что среди вас много тех, кто не разделяет моих убеждений, кого я просто раздражаю, кто видит в моей эмоциональности и умении отдавать дань изяществу русского языка и способности слов укладываться в предложения красиво, а не подобно кирпичам в строящемся доме - позерство, артистизм, пафосность. Я не сильно впечатляюсь. Разве что положительным отзывам - это всегда приятно. 

   Это очень любопытно - писать для немого читателя. Чем-то похоже на мою работу в газете, только там знаешь, что тебя гораздо чаще не читают, чем читают. И это гораздо более неприятно. Замечено: если это трогает, коробит, обижает, то ты еще не потерян для своей работы. Меня перестало трогать, и это как диагноз - не лечится.

   Моему блогу, начинаемому как вещь, в которой ты сам себе цензор и сам себе редактор, уже два с половиной года. Это самая долгая моя затея, единственная непогаснувшая искорка, высеченная в сердце. Я не пишу для читателя, и наверное потому вы заглядывали на мою страничку 15 тысяч раз. Из меня вышел так себе блогер - я популярна только в очень узких кругах таких же как я текстовых извращенцев, эмоциональных холериков и зануд, которым не лень читать это бесконечное многобуквие.

   Очень хочется перемен. В том числе и жанровых. Не знаю, насколько близок мне видео-формат, но я попробую, и если будет успешно, - разбавлю свой словесный поток чем-то более живым. Спасибо всем, кто на связи. Я с вами.

Никогда. Ничего. Больше

   Отвечу первым предложением на вопрос "как я себя чувствую", задаваемый мне вчера-сегодня и, вероятно, завтра-послезавтра (человеческая память коротка на актуальные события, особенно если они чужие): никак. Если ваше воображение позволяет представить себя вещью, перекрученной в стиральной машине, то мое состояние будет вам примерно понятным.
   Конечно, я знала, что иного конца не будет. Я не верю в чудеса исцеления, особенно если по одну сторону баррикады - рак в последней стадии. Но все же человек - существо надеющееся. В нашем лексиконе, как ни странно, отсутствует полное понимание слова "никогда". Бросаясь им при ссорах, расставаниях, встречах, мы, как правило, оставляем за собой право возврата. Можно сказать "я никогда больше тебе не позвоню", откладывая в край души, что когда-нибудь, при необходимости, можно будет набрать знакомый номер и услышать забытый голос. Так "никогда" становится маленькой повседневной ложью, которую мы щедро позволяем себе.
   Несмотря на то, что полтора месяца болезни моей няни не оставляли ни дня без напряжения и тягостного ожидания самого худшего, в какой-то момент я потеряла бдительность и позволила себе слегка расслабиться. Нет, не то, чтобы я перестала к ней заходить и подставлять тазик, становясь свидетелем ее мучительной непрекращающейся рвоты, просто дни растянулись на недели, а недели - на месяцы, и стала привычной мысль, что завтра будет новый день, в котором Мили Ивановна будет больна, прикована к постели, но жива. Пусть безучастной, пусть с неразличимой речью, пусть не принимающей больше пищу, а только несколько глоточков воды, но жива. Было в этом жуткое, но все же постоянство: прийти утром, увидеть скрюченное на кровати тело, больше похожее на тело младенца-переростка, слегка дотронуться до остро выпирающей лопатки и спросить по-детски: "Мийка, ты спишь?"
   Наблюдать, как человек умирает, - не больно. Жалко, горько, страшно, тоска колотится в горле как испуганная птица в стекло, но не больно. Особенно, если человек сильный, если он хочет, отчаянно хочет жить, и бегут мурашки невольного восхищения и уважения перед такой неумирающей жаждой жизни.
   В похоронах же самое страшное - это первые минуты. Когда спрашиваешь "умерла?" и безумно, до зуда под ногтями хочешь услышать: "нет". Но тебе отвечают: "да", и это уже безвозвратно. Смерть - единственное, что мы не можем исправить. Это единственное правдивое "никогда", тупик, из которого нет выхода. Это особенная вспышка ясности, в которую понимаешь, что проходя мимо знакомой квартиры не услышишь больше звука громко работающего телевизора, что тебя больше не отправят в магазин за водой и конфетами, что не будут собирать твои статьи и с гордостью говорить "сколько ты работаешь, Мумик!", что не будут, смущаясь, просить помыть полы и постирать, что просто - никогда ничего больше. И вот тогда - больно.
   Запомнилось, как закручивали крышку гроба, как что-то говорили люди вокруг и зачем-то спрашивали, на каком я курсе, как что-то некрасиво булькало у меня в горле и вопреки маминым просьбам текли и текли слезы, как вязли каблуки в сырой земле кладбища и как холодный пронизывающий ветер заползал под юбку и морозил ноги, как экскаватор проехал по холмику, выравнивая его, и кто-то сказал: "теперь это ее дом", как было больно, невозможно, невозможно больно. И как больно до сих пор.
   Потом я отрешенно смотрела, как все разбредались, слегка удивлялась, как люди за столом уже начали обсуждать свое, земное, как у всех готовилось слететь с языка (а у многих и слетело): "кто наследует квартиру?" Кто больше всех убит горем, тот и наследует, логично?
   Самостоятельно моя память стерла из себя все некрасивое, печальное, связанное с няней. Остался свет, который, если описывать его в красках, похож на яркий цветущий луг с высокой, шелковистой зеленой травой со спрятанными в ней ромашками. Она и была моим светом, моей радостью, моим учителем. И благодаря этому я - несказанно богатый человек.
   Часть меня, часть моей жизни - и немалая ее часть, целых 22 года, - вместе с ней положили в гроб. И, конечно, абсолютно бессмысленны слова о том, что все забывается и проходит. Мили Ивановна - это мой личный кодекс чести и нравственности, мое мерило хорошего и плохого, мой образец щедрости и доброты. Она умерла, не дожив месяца до своих восьмидесяти восьми.

   Мама рассказывала, что за пять минут до своей смерти, Мили Ивановна подняла руку и сама закрыла свои глаза. Я верю в то, что в этот момент она увидела лучший мир.

Пластыри

   Удивительно, насколько четким водоразделом между "своими" и "чужими" стал черный период в моей жизни. Будто для того, чтобы провести черту у порога моего личного пространства, необходимо было случиться этим тяжелым неделям, в которые как в абсурдном кинозале занимаешь место зрителя и смотришь  фильм не по вкусу, а уйти с него не можешь. Выключаешь звук, но даже в тишине слышишь снова и снова глухой звук падающего с кровати тела, нелепое бормотание, сочетающее бред с ясностью, нечеловеческое мычание и просьбы о помощи, обреченные так и остаться просьбами.
   Конечно, теоретически я хотела испытать на себе фразу "друг познается в беде" и убедиться в ее правдивости или ложности (предпочтительней второе). Но я, фертильная, инфантильно-мечтательная девочка, не могла себе представить, что беда - это когда именно так: ты, дыхание смерти и холодная бесконечность длинных осенне-зимних ночей. А еще, замирающий где-то в середине горла плотным густым комком крик, который хочешь выплюнуть в черную прохладу, прямо через окно, но не можешь, не можешь.
   Меня мало что может поразить, но совершенно необъяснимым стало то, что слова поддержки и простого человеческого участия мне написали неблизкие, в общем-то, люди, те, от которых я просто этого не ждала: Аминочка Шихшинатова - мой знакомый по "Каспию" и верный сокнижник; Разият - совершенно незнакомый человек, знавший меня только через общих знакомых, но не сумевший не откликнуться на мои кричащие отчаянные тексты; Маликат, в считанные дни перешагнувшая рубеж от коллеги по работе до теплого человечка, впущенного мной в личную зону комфорта; Юля, которая всегда со мной, несмотря на то, что ей доставалось больше всех от моих шипов и колючек; о Ксении говорить излишне, - я знала, что она откликнется сердцем как только прочтет, и ее ожидаемый звонок из Саратова и искреннее "я буду за тебя молиться" закрепили мою любовь к ней печатью из сургуча; ну и мой мужчина, на плечо которого я не просто оперлась, а практически легла, разделив на двоих душевную тяжесть, кошмарные дни ожидания, затянувшуюся неизвестность и просто животный (даже не девчачий) страх.
   Всем остальным, читавшим меня, но сделавшим вид, что нет, пестовавшим свои обиды и претензии или нуждавшимся во мне только как в хорошем слушателе их собственных проблем и неурядиц, - спасибо за все, что нас когда-то связывало. Значит, так было нужно. Мне жаль, что точки над i расставлены именно таким способом, но проще быстро сорвать пластырь с кожи, чем возиться с ним. Я бы вряд ли сумела, но мироздание, честное слово, не дура.

На костылях

Даже если исходить из постулата о том, что жизнь – это вечный контраст добра и зла, красоты и уродства, все равно мой ноябрь становится безоговорочным победителем в номинации «диссонанс года».

Кто-то сверху решил дособирать пазл, не обращая внимания на два нескладывающихся элемента, возмущенно выпирающих из общей гладкости картины и напрасно требующих вмешательства. Градус моих эмоций едва успевает (а порой так и не успевает, заплутав по дороге) шагнуть из отметки «минус» в отметку «плюс». Днем я наслаждаюсь простыми земными радостями – полнотой любви, потешными уроками вождения, в которых я борюсь с лежачими полицейскими как Дон Кихот с ветряными мельницами, хорошими книгами, хорошими фильмами, удовлетворяющими тренировками, планами на первый совместный отпуск, кулинарными успехами и прочими источниками эндорфина. Вечером же поднимаю с пола уставшего жить человека, заживо съеденного раком, вызываю скорую, слушаю полубессознательный бред, от которого волосы дыбом и мороз по коже. Каждое утро мне хочется поскорее начать новый день. Каждый вечер мне хочется этот день закончить.

При всем своем интеллекте мне сложно понять, как там, наверху, отмеряется срок жизни и цена смерти, и какие критерии приводят смертных в графу «умереть мучительно». Я кощунственно отвергаю фразу «так суждено», когда вижу, что человек на моих глазах превращается в животное, будто не было миллиардов лет эволюции, будто некоторые элементарные «человеческие» установки – кушать, пить, говорить, думать – не были заложены в нас как в какой-нибудь технический аппарат раз и навсегда.

Рак не оставляет человеку шансов. Даже шансов на легкую смерть, которую ждешь как бесценный подарок. Заставляя каждый день выходить своего «противника» на бой, рак лишает его главного – ощущения того, что ты хозяин своего тела. Непослушные ноги, бессильные руки, мозг, отказывающийся разграничивать сон и реальность и подло подменяющий жизнь галлюцинациями, - какой еще круг ада необходимо пройти, прежде чем достичь конечной точки и получить этот парадоксальный приз?

Вчера только я грустила из-за невозможности купить себе новенькое платье, а сегодня с колотящимся сердцем слушала: «Что вы со мной сделали? Кто это со мной сделал? Пропали мои руки. Пропали мои ноги. Сделайте так, чтобы я могла ходить. Я должна вылечиться!» Как ничтожны наши каждодневные заботы перед лицом смерти. И какие мы все ничтожные.

 P.S. Спасибо всем замечательным людям, ставшим моими моральными, костылями в это сложное время, конца которому пока не видно. Как вас мало, но как хорошо, что вы есть.

О хрупкости счастья

   Посмотрели с малипусенькой "Битву за Севастополь". Уже видели, конечно? Мы вот впервые и тронуты.
   Я капризная, на военные фильмы - особенно. Так много снято отличных советских фильмов о войне, что повторить (не говоря о переплюнуть) очень сложно. Но "Битва" - это хорошо. Это даже очень хорошо. Это я даже не пожалела бы, если бы сходила на него в кино.
   Не буду об актерах, сюжете, игре и музыке. Я ставлю восьмерочку за подаренный катарсис. Не за переворот сознания - его не было, не за открытие новых истин - обошлось и без этого. А за тактичное напоминание о том, что мы забываем в серой монотонной повседневности либо, напротив, в суете будней - о горячей любви к тем, кто рядом. Как-то так получилось, что семь послевоенных десятилетий подарили ложное чувство безмятежности вперемешку с равнодушием, подлую привычку оставлять на потом, полагаясь на "успеется". Война вместе с горечью боли и потерь преподавала один-единственный урок, так и не усвоенный нами: учиться жить, дышать, обнимать, говорить в полную силу, не экономя, не откладывая, не скупясь, проживая минуту как день и день как год.
   Мы не так далеки от войны как кажется. Мир ли это, когда взрываются самолеты, совершаются теракты и уничтожаются целые города, став разменными монетами в политической борьбе? Как хрупко наше счастье и как дорог каждый день, когда мы можем взять за руку любимого человека - родителей, братьев или сестер, мужа или жену и сказать: "Я люблю тебя. Я очень тебя люблю."