Пицца

Замечено: большие медицинские лампы над операционным столом очень похожи на пиццу. Для удобства разделены острым ножом повара, маленькие круглые кратеры - кусочки, например, колбасы. Для тех, кто без ума от ассорти. Для других - это, например, оливки. Если вы уже, конечно, достаточно взрослы, чтобы их любить.
Лампа похожа на пиццу. Кусочков ровно шесть. Я лежу под ними и думаю: странно размышлять о пицце в такой момент. На голове - белая шапочка, на ногах - такого же цвета бахилы, на мне самой - догадайтесь какого цвета больничная рубашка. Хотелось бы порассуждать об ослепительности реанимационной белизны, но всё - бежевое, застиранное, истончившееся с годами (эпохами, веками?) Я уже знаю, что будет общий наркоз: разбудят, когда все закончится. Удобно, доктор, а можно и с моими буднями что-то подобное придумать?
Лампа все больше похожа на пиццу. Кусочков по-прежнему шесть. Я лежу под ними и думаю: почему в больницах так мало внимания уделяют потолкам? Потолки, я вам скажу, первое, что видишь, ложась на операционный стол. И, собственно, последнее. Потолки с сыплющейся штукатуркой - так себе воспоминание перед тем как отправиться куда наркоз пошлет. А если неблагоприятный исход и это - навсегда? Прибыл на тот свет и на тебе: получите, распишитесь, что произошло - не помню, помню, что штукатурка сыпалась.
Лампа похожа на пиццу. Странно, правда, лежать под пиццей с разведенными зафиксированными ногами. Холодно, стыдно, а еще - видишь себя в металлическом отражении. Доктор, если это способ заставить меня добровольно и страстно возжелать наркоз, то мои аплодисменты - он восхитителен. Когда все придут? Почему я одна? Где-то в соседнем кабинете незапланированное чаепитие, и я вклинилась в чужой график со своей гистероскопией? Надо было сказать маме, она бы телефон оборвала, ожидая от меня весточки. Выдохнула бы горячо в трубку "доченька!", выдав разом глубину обычно не откровенных чувств. Обдала бы заботой, простирающейся на сотни километров, неподвластной времени, блеску хирургических инструментов, частоте ударов пульса за 20-15-10 минут до. Зря не сказала маме.
Пицца похожа на лампу. Я думаю: что если все байки про наркоз окажутся страшной явью и эти мысли - последние здравые в моей голове? Что если я потеряю умение писать, трезво мыслить, соединять причинно-следственные связи? Что если на этом моему независимому мышлению конец - стану наносить тушь для трехсоткратного объема, куплю футболку с вышитым GUCCI от правой к левой груди, установлю статус "публичная личность" в шапке профиля в инстаграме? Доктор, а если заплатить, то можете мне гарантировать, что такого не будет?
Доктор входит и натягивает перчатки. Наконец со мной будут что-то делать, пусть хоть что-нибудь уже. Анестезиолог впрыскивает какую-то жидкость в уже капающий раствор в капельнице. Жарко. Лампа больше не похожа на пиццу, и ничто на себя уже не похоже.

Отболевшее

Есть люди, которые любят на пол-шишки, а есть я - я так не люблю.

То есть не то, чтобы я была невероятной и невыносимой ханжой, отвергающей сексуальные не- или недо-вмешательства, но положение незавершенного действия ввергает меня в дикий стресс.

Желая расставить окончательных точек в вопросе входа-выхода, я могу быть тошнотворным провокатором. "Что ты хочешь в конце концов???" - не выдержит любитель полумер. "Просто конца", - отвечу я. Просто конца, потому что ты и так уже все испортил: был на пмж - ушел, вернулся - посидел - ушел, вернулся - ушел, вернулся - и топчешься, топчешься, топчешься на месте сейчас. Какая дурацкая нерешительность. Какое наболевшее (а хотелось бы - отболевшего) каждодневное ощущение провисающих диалогов. 

Войти в одну реку дважды - вообще без проблем. С ними, с реками, так бывает: вдруг случается течение, курса и силы которого ты не ждал, и тебя уносит к берегам, к каким уносить не должно было бы. Но вот вам два выхода: и от берегов можно вернуться вплавь, и течение рано или поздно схлынывает, оставляя и ил твой, и отмель, и дно такими как прежде. Только если самой реке это нахрен не надо, и пока ты плыл, мок, выжимался, приводил себя в человеческий вид, она просто нашла себе другие берега - то почему бы тебе не сдаться? Не успокоиться и не сказать - ладно, я сделал все, что смог.

Я провоцирую: оставляю намеки, прямые слоганы, лозунги, девизы, транспаранты, плакаты, которые орут - УЙДИ ТЫ УЖЕ ИЛИ ОСТАНЬСЯ ОБЕИМИ НОГАМИ, А НЕ ОДНОЙ! Всем телом, руками, мозгом, душой, сердцем, всем, что способно заполнять мою картину идеального друга до совершенства. 

И, кстати, о совершенстве: ну и стремная же у тебя подруга. Но берега такие широкие, что неудивительно, как ты поместился.

В себя

Шеф настоятельно рекомендует при любых скачках рабочего настроения заглядывать в себя.
Я заглянула. В прямом смысле.
Лежу на узи по-женски (как деликатно говорит моя мама). Слева врач, сверху - монитор, внутри - не буду говорить что. Я смотрю на какую-то пористую облачность, похожую на кардиограмму инопланетянина и слышу такую же неземную речь: эхогенность, нечеткие контуры, гиперплазмоз. "Вы знали, что у вас повышенный эндометрит?" - говорят. "Вы знали, что я не знаю, что такое эндометрит?" - хочется ответить мне, но я просто мотаю головой. Что это? Это обязательное для 24-летнего вокабуляра слово? "А про то, что у вас спаечный процесс происходит знали? Вы рожали?" Мотаю активней. "Выкидыши были?" Еще активней. "Беременность прерывали?" Нет, что вы. "В общем, иметь детей вы не можете. Во всяком случае, пока. Можете одеваться".
Ладно. Я собираю осиротевшие вещи, натягиваю на кажущиеся чужими ноги бесформенные колготки и с меня нелепо слетает: "Почему?" Врач разводит руками. Действительно, думаю, откуда ей знать. Надо еще заглянуть в себя. Или попросить заглянуть других.
Гинекологическое кресло - не самая приятная для аутотренинга мебель. Тебе говорят: расслабься, шире раздвинь ноги, подвинься вперед, еще вперед, расслабься сказали же, че ты напряглась. А ты думаешь только: блять. Вы серьезно? То есть вам правда приятно, когда в маленькой тесной комнате незнакомый человек засовывает в вас пластмассу? Доктор, давайте поговорим, кого из нас нужно по правде нужно лечить. Продолжительные выдохи до полного опустошения легких, рефлекторное зажмуривание глаз и прикусывание языка до полуобморока помогают сердцу удержаться на месте, отделавшись только жарким румянцем, а человеку в белом халате - расписать мои внутренности так, словно в них разверзся Мордор. "Почему за два года брака у тебя нет детей?" - слышу снизу. Одно мое неправильное слово и она меня порежет прямо там, за нестремление к продолжению рода, за неправильные приоритеты, за девственную нерожавшую матку, за молодость, за узость того, что, по ее мнению, уже должно быть широко и просторно. И она режет: "бесплодие", "яичники", "выскабливание", "гормональный курс", "свечи", "мазок", узи, еще узи...
В очереди за мной - беременные. Кто-то еле протискиввается в дверь, кто-то гладит только начавший округляться животик. Возвращаюсь на работу: эта родила, эта легла на сохранение, эта в апреле уходит в декрет.
Шеф, в себя заглянула, не помогло. Еще указания будут?

Ска

8 марта случится ровно год с нашей прошлогодней аварии, в которой пострадали мой лоб, коленки и вера в бдительность мужа за рулем. Особенно знаменательной эта дата не стала, никакой рубеж не пересекла, но убедила меня в непредсказуемости будней, о чем так и тянет забыть.
Когда каждый час практически расписан по минутам, а будильник заведен на одно и то же время 5 дней в неделю, - держать в уме склонность Вселенной к эпатажу сложно. Рука тянется к овощам, затянутым в полиэтилен как малолетки - в джинсы, взгляд ищет красные ценники или акционные объявления, мозг сосредоточен на том, чтобы не забыть молока, - в магазин "всё по 1000" завезли твою определенность. Это то, что мама звала "стабильным будущим". Это то, что няня называла скукой)
В прошлой жизни я, видать, здорово куролесила, оттого это слово мне неприятно. Скука-сука. Мне бы: ехать, вставать рано, ныть за это, пересекать города, спать в дороге, а еще лучше - читать. В постоянном судорожном рывке к аппарату искусственного веселья, я придумываю себе суррогаты восхитительных приключений. Положиться на гугл-маршрут и заблудиться? Умеем. Отложить решение важных дел на последний момент? Легко. Запустить болезни, чтобы лечение было не из простых, не из приятных и не из дешевых? Новый уровень, беру. Я гребу и гребу под себя, не желая и не умея расстаться с этими смешными пародиями на насыщенную жизнь. Чтобы глядя на меня, хотелось сказать: я б так жил! Чтобы это казалось смешным, нелепым, раздражающим постоянным воплощением 33-х несчастий, но нескучным - главное!
Ладно, хотите самое абсурдное? Порой, со скуки мне бывает охота иметь детей. Девочку, например, чтобы чесать ей длинные волосы массажной щеткой и покупать обувь смешного невообразимого размера. Но есть подвох в этом всем - мне быстро надоедает и вот уже снова скучно. Наверное поэтому вопрос с детьми божьим решением пока остается без внятного ответа.)
Сегодня мне вдруг случилось скучно спать. Утром, посреди бунтующих против пробуждения ресниц, я не раз произнесу "скука" без первой "к", обращаясь к самой себе. Но пока только час ночи, и есть масса времени до утра, чтобы подумать, чем бы еще заняться, чтобы перестать чувствовать этот пресный вкус почти каждого блюда жизни.

Тотошка

Слабоумие и отвага - это про меня. Сложно, правда, понять чего больше - первого или второго. Я склонна считать, что второго, мама склонна со мной не соглашаться.
Мама, послушай: Гудвин отсыпал отваги мне больше нормы, поэтому тому самому Льву немного не хватило, и у Волкова случилась книжка, которую ты мне потом купила. Я, знаешь, больше Тотошка, только у меня вместо Элли - жизнь, и существую я не в Изумрудном, а немного в другом городе.
Как и любой тотошковидной собачке мне свойственна тупая преданность. Можно бить меня в морду, ругать как дворнягу, но я буду носить тапки в зубах, если решила так делать. Я буду искать своего владельца, думая, что он случайно меня забыл. Я загуглю - Хозяев Хозяин Хозяинович, такого-то года рождения, объявись за своим питомцем. А если он не объявится (ну конечно же он не объявится), я найду его адрес, научусь держать в лапах ручку, распишу в длинном письме, что мне Простоквашино не мило без него, заклею конверт слезами и отправлю. И буду в нетерпении постукивать хвостом о землю, твердо зная: уж теперь-то он поймет, что его ждут! Уж теперь он придет!
И скулить я умею. И прыгать на колени всей своей грузной собачьей массой. И пытливо заглядывать в глаза, в поисках следов другой собаки. И вынюхивать чужие следы. И обиженно глодать пустые костистые слова. И сворачиваться в углу неглаженным нелюбимым ковриком. И ненавидеть себя за это тоже.
Мне хотелось бы быть породистой, но я простая черная псина. В лучшие свои дни я причесана, в худшие - бегаю, высунув язык, со свалявшейся набок шерстью. На манер независимых диснеевских принцесс я могу заявлять: не надо меня жалеть! Я! Не! Нуждаюсь! Но нуждаюсь, нуждаюсь! Чтобы нежно трепали за загривок, чтобы уложили на пуховые одеяла, чтобы сказали: эта будка, этот газон, это все - твое, резвись!
Я могу довериться человеку, которого не знаю, если учуяла в нем намек на защиту. Могу плевать на расстояние, могу верить на слово, даже если он скажет, что является арабским шейхом, живет в Абу Даби и ни разу не был женат. Я могу пересекать расстояние из пункта А в пункт Б похлеще Илона Маска, могу быть одинаково благодарной за крупицы и килограммы нежности. Но за вычетом пары неизвестных в моем длинном уравнении, я не имею ни будки, ни газона, ни пуховых одеял, а только несколько десятков потерянных друзей (я так и не поняла, были они или я их придумала), несколько десятков дурацких озарений по типу "бля, да он же говно!", несколько десятков поступков, граничащих в категориях "глупых" и "очень глупых".
Тотошка кажется себе невероятно сильной и уверенной после очередной чухни. Тотошка думает: "это - последний в моей собачьей жизни косяк, отныне я прожженное четвероногое, способное распознавать коровьи лепешки, тщательно замаскированные в цветочный букет". Но когда этот букет вдруг распускается после протяжительных зим, выдает себя за девственные подснежники, распустившиеся под снегом (какой снег в Махачкале, але), Тотошка тает и снова перестает чувствовать запах дерьма.
Так вот, мама, мое слабоумие проявляется в постоянном самообмане, и нельзя ли было сделать меня донором сердца для Железного Дровосека? Ему нужней, а мне безопасней.

ex

Я думала: встретить первую любовь спустя n-ное количество счастливых и несчастных лет, прожитых без нее, - это ВАУ. Это: неузнавание, удивление, неприятие. Ты при параде: в образе весна-лето 2018, в макияже - помада под сумочку, стрелки под туфельки. Он, конечно, не очень: не преуспел, не возмужал, не похорошел. Какой был - козел, непонятно за что любила только - такой и остался. И ты мимо: степень устроенности в жизни - стопроцентная, степень успеха - максимальная. А он смотрит, жалеет, бежит, кричит тебе вслед, подожди, сколько всего у нас могло быть и сколько еще может, не уходи, дай мне все исправить.
А в реальности при параде кто угодно, только не ты. В пыльной семерке, ждешь мужа, снимающего деньги у банкомата. На голове - сбившийся платок павлово-посадской расцветки, макияжа нет ибо выходной, от выпитого на ночь кофе под глазами круги и отечность. В руках неизменный телефон, надо ответить на миллион комментариев, материшься, раздражаешься, поднимаешь взгляд (и зачем только подняла) и видишь что он - козел, непонятно за что любила - перед тобой прямо. Поправляет пиджак, на шее - держите меня семеро - правильно повязанный шарфик, взгляд вдаль, будто его могут подловить и сфотографировать для инсты, а ему бы не хотелось плохо выглядеть. Ты же должен был без меня сторчаться, - думаешь. Должен был против нашей крушащей судьбы дагестанской системы пойти, с родителями воевать за право жениться на девочке не вашей нации, за право привести эту девочку в свой дом, за право дать ей возможность мыть в этом вашем доме полы, варить хинкал, встречать ваших многочисленных родственников, мыть их обувь, перестилать постель во всех спальнях и любить, любить, любить тебя. Не раздражать превосходящим умом, подстроиться под ваш закрытый элитный семейный клуб, выпекать раз в два дня хлеб и раз в три - новые темы, чтобы ты, быстро привыкающий ко всему ублюдок, не скучал. Любить фильмы твои дурацкие, музыку твою чокнутую, футбол твой херовый. И тебя, конечно, хотя у вас это не принято.
Вечно закрытый твой профиль не дает никакой информации, кроме обновленной аватарки - ты женился, вроде? И ни хрена ни совета тебе, ни любви не желаю. Лицемеры, с буддийского дзена фанатеющие, пусть желают тебе всего этого добра, а с меня - бумеранга тебе размером с твою гордость. Пусть лоб тебе расшибет за твое равнодушие, на жестокость и малодушие помноженное. Папина гордость, мамина радость, ты счастлив?

Город М

Этот город любит только тех, кого он породил.
Меня - нет, и потому меня как будто и нет в нем. Я для него скучна, он для меня - уныл. И сер, и грязен, и слишком шумен. Авария на Дахадаева. Пробка на 26. Наезд на пешехода на Ирчи Казака.
Большой Вавилон, кажущийся еще больше из-за несоответствия географических и человеческих масштабов. Кто-то был невнимателен, занося эту точку на карту и задавая соответствие 1: 1000. Надо было плюсануть число машин и публичных личностей, и аккаунтов самых красивых "невест мира" - все заслуживают равного уважения. И количество комментариев под каждым постом в Тут Дагестан, и кнопочные дискуссии касательно волны арестов в любимой республике, и ставки на то, кто следующий, и интернет-магазины с "люкс копиями мировых брендов".
Город М с метафорическим счастьем, редко осязаемым по-настоящему. Хмурый, часто дождливый, еще чаще - пасмурный. Похож на женщину, чей характер закалялся в горах. Не гамзатовская горянка, а Парту Патима. Кто знает, тот поймет, ага).
Воздух - кальянный, атмосфера - мангальная, настроение - праздно-предпринимательское, хобби - ресторанное. В Тбилиси с любовью к праздности тоже все ок, но как будто проще и веселей. У нас - помноженное на запах денег, папиных геликов и весенних кожаных курток.
Бабушка под специями искренне продаст насвай. Молодая ухоженная девушка спросит как пройти к..и продолжит "красавицадайденегжитьненачтодачтобтысдохла". Клиентка, волею случая выигравшая айфон за покупку бьюти-ерунды на тыщу рублей, по телефону лениво затянет: "аааааайфон? а какой? красный? ну ладно, приду.." Чтоб я умер, Махачкала, чем ты травишь своих детей? Уайльд бы написал сотню дориановгреев, остановись он в "1001 ночи" на Имама Шамиля...
Какое мне, собственно, до этого всего дело в час ночи? А такое, что завтра пятница, а значит, я поеду в свое тихое домой. Это счастье, город М, какого тебе не знать. 

И не враг, а так..

Ладно, я не бегун. Я не локомотив и не буксировочный трос. Я - та самая развалина, которую на этом тросе неспешно тащат по дороге, раздражая других активных участников авто-движения. Все обгоняют слева и оставляют на мне раздраженный взгляд - бесишь, мол. Зачем ты вообще выезжаешь, если твоя самостоятельность равна нулю? КПД равен нулю. Способности равны нулю. 

Я всякий раз думаю: вот ведь неприятно всегда всех раздражать. Может и вправду, забиться в пыльный гаражный угол, накрыть себя саваноподобным покрывалом и уйти в ржавеющее небытие. Пусть суетливые лидеры ежедневных ралли разряжают воздух сигналами, мерятся протяженностью пробега и яркостью дальнего света. Мне оно надо? 

Не надо. У меня найдется с пятерку старых друзей, а в их багажниках - буксир, на случай коротких вылазок из депрессии и так, тряхнуть стариной.

Но вот, например, забыл друг к тебе дорогу. Что вы делаете в таком случае? Проявляете инициативу? Пробовали. Давите взаимным молчанием? И это было. Шлете смешные картинки, мол давай вспомним прошлое? Слали. Не вспоминается. 

Ты ему раз - пощечину: перечитай диалоги, пересмотри историю звонков, прошерсти галерею. Не ёкает? Не имеет значения? Давишь ему на грудь, делаешь вентиляцию памяти: вот книги, что мы обсуждали, вот фильмы, что ты советовал. Но абонент недоступен, пациент скорее мертв, чем жив, do not disturb, please. Обнимай закрытые двери, объявляй поиски потерянной незаменимой жилетки, клей "Разыскивается!" на двери кофеен. Не найдено. 

Я не бегун, но и не дурак. Я занят на работе, я занят дома, я совмещаю мытье полов с чтением книг, жарку котлет - с написанием текстов. Мне, недураку, порой и не вспомнится, что был у меня такой товарищ, тащил на буксире через десяток пыльных и горбатых автострад. Но когда сентябрь вдруг выдает мокрый снег и доходит, что это уже январь, то торкает - черт, а он-то почему меня не вспомнил? Торкает - и проходит. 

Предсмертной судорогой дергается: напишу, расскажу, как мне не очень в этом чокнутом городе дураков и дорог, в котором первых больше, чем вторых, и от этого еще невыносимей. Расскажу, какая хрень "Пробуждение" Кейт Шопен. Расскажу, как прекрасен Форрест Гамп, и почему я не смотрела его раньше? Расскажу, как хочу за город, за страну, за рубеж. Расскажу, как омерзительны в большинстве своем люди в белых халатах, раскрашу историю шуткой. 

Дергается - и затихает.

Фиалки

Мне было 9, и тетя Таня купила мне рыбку. В возрасте, когда зарождается желание почувствовать себя заботливым владельцем, меня бросало от кошки к попугаю, от собачки к хомяку. Мы выбрали наименьшее из зол. В маленьком магазинчике на тогда ещё Спортивной улице выбрать можно было только из перечисленного выше, и неприметная серая рыбка отправилась знакомиться с литровой банкой и нашей с мамой однокомнатной квартирой.
(Имя у рыбы было, но настолько нелепым, - вроде Джека, Роберта или Моби Дика - что я, по счастью, его забыла). Банка, решила я, слишком скучная. Она не создаёт имитацию океана! Тетя Таня сказала - значит, надо создать. И наше второе нашествие на зоомагазин завершилось покупкой корма, ракушек и водорослей. Это при жизни в самом приморском городе республики).
Когда мама в первый раз меняла воду в банке, то страшно ругалась. Во-первых, потому что делать это должна была я, но мое девятилетнее слово оказалось непрочным на деле. Во-вторых, потому что рыба брыкалась и норовила уплыть в избербашскую канализацию. В другой раз мама уже не ругалась, потому что другого раза не было - после купания рыбка умерла через несколько дней. Мама говорила, что от одиночества.

Сейчас, когда мне вспоминается то время, сложно поверить, что это были уже 2000е. Напрягаешь память и с удивлением обнаруживаешь: да, 2005-й, 2007-й, 2011-й. Словно не пятилетка всего минула, а целый моток времени. Ошметок. Охапка. Банка беспокойной фиолетовой краски полетела в эту размеренную картину, чтобы размазать, спутать, смешать. Я думаю: если бы сейчас тетя Таня надела свое пальто - серое, плотное, с черным отстегивающимся воротником - странно бы это выглядело. Если бы сейчас она и ее свитера с густо пахнущей фиалкой, тальком, розой и чем-то еще, не поддающимся осязательной идентификации, оказались вдруг так близко, что лицо почувствовало бы себя зарытым в это детство, в этот уют дома и памяти, - каким бы взрывом ответили 6, 7, 10 органов чувств?! Как бы это было - легко! тепло! спокойно! Будто открыл глаза посреди кошмарного сна, а за окном солнечный день, все живы, на обед запланирована курочка с печёной картошкой. И можно для убедительности крикнуть "мама!" и она придет, ворча на продолжительный сон и поправляя сбившееся одеяло. Как так случилось, что два последних года затрещали накалом цифровых страстей? I-жизнь: I-нтернет, I-телефон, I-облако.

Я помню, каким праздником был для меня поход к тете Тане с няней. Из одного конца города в другой! Из центра - в "городок"! Непреодолимое расстояние! Сердце ухало вниз, когда показывался ее дом - зелёный, многоглазый, с безошибочно узнаваемыми - немного скошенными - ЕЕ окнами. Бежишь на второй этаж - дверь уже распахнута, и пьянящий дурман уютной домашней квартиры принимает тебя в свои объятия.
Можно делать что хочешь: макать горячий хворост в сметану, листать альбом с фотографиями, выбирать себе украшение, вертеться в нём перед зеркалом. Играло радио, скрипел продавленный диван и время текло как патока.

Я просто пришла в очередной раз к ней на обед, уже работая в редакции. За чаем, считая минуты до окончания обеденного перерыва, она вдруг сказала: как ты считаешь - там, после смерти, что-то всё-таки есть? Или ничего, пустота? Я склонна думать, что есть. Пока, Мумик. До завтра.
Завтра я обедала дома с мамой, а ещё через пару дней уехала на сессию. Через неделю тетя Таня умерла. А с ней - чистое щенячье счастье простых мелочей.

Что ценно - безошибочная память эмоций. 6 лет работы в редакции, год в частной компании - и ни единого порыва нежности в часы ностальгии. Это не помнится. Деньги не помнятся. Чувство довольства работой - да. Облегчение - да. Усталость - да. Фиалковый запах детства - никогда. А ведь это единственное, что имеет значение.

Декретное

Чем пахнет вокруг? Декретом.
Почти как весной, но не так легко кружится голова, а вместо чирикающих птичек - "я родила Исламчика", "я перешла на смеси", "я разбавляю воду марганцовкой". Мило.
Мне нравится состояние декрета. Теоретически, конечно же. Я представляю, сколько свободного времени и прочих плюшек выделяет боженька женщине-шару. Поспал - поел. Поспал - поел. В случае со мной еще и почитал. На 5 месяце можно начать заставлять мужа бегать за "Гарри Поттером" непременно на кассете 95-го года записи". На 6-м - надевать на тебя гетры. На 7-м - "запрашивать в гугле концептуальные гетры с доставкой на дом" с оплатой его банковской картой. Мило.
Как много планов на декрет! Написать книжку, заняться самообразованием, совершать ежедневные неспешные прогулки. Обновить гардероб) Купить фитнес-программу для беременных. Приседать с легким весом. Гладить себя по пузику. Читать книги. Смотреть фильмы. Спамить в блог рецензиями. Зафигачить крутой телеграм-канал. Хандрить об отсутствии путешествий. Переваливаться как пингвин. Хвататься за поясницу при каждом удобном случае. Рыдать от невозможности уснуть на спине).
Вычеркнуть из памяти эвент-менеджерство. Забыть о поисках сари/печенья в форме слонов/папахи без запаха барашки/машины, родом из 20-х годов/русского народного костюма с пометкой сильного/ткани на плотный огромный стоячий бант на кимоно. До сих пор считаю, что все вышеназванные поиски, увенчавшиеся успехом, - чистой воды везение, у которого был 1 шанс случиться из 100 у а) такой клуши как я, б) вдобавок проживающей в Махачкале. Махачкала, ты, оказывается, способна на многое))
Декретом пахнет. Молоком, глаженными пеленками, сладкой "Малюткой", слюнявым грудничком, резиновой соской, обданной кипяточком после падения на пол. Нравится наблюдать, но пока слишком сыро, чтобы участвовать.  

Воскресное

Когда каждый второй вокруг - крутой smm-щик, а мир поделился на тех, кто в маркетинге, и тех, кто в декрете, меня стало по-особенному тянуть домой, к маме, в 35 квадратных метрах которой ничего об этом всем неизвестно. Очертания ее мира - я, пространство ее мира - я, целеполагание ее мира - я.
Мама - вечной горящий камин. Наши с ней отношения достигли максимальных крайностей: ее темперамент вырос в десятки раз, мой эгоизм - в тысячи. Чувства больше не распределяются на неделю: они копятся и находят выход в два моих выходных, из которых нам с ней выпадает в общей сложности часиков шесть. И мне хочется удариться в какую-нибудь тупую нелогичную эмоциональность: отправить к ней курьера с охапкой тюльпанов, купить пятый аромат за месяц (и что, что она не успевает ими пользоваться?), сводить в один ресторан - расплатиться - повести пить кофе в другой. Надарить ей одежды. Украшений. Забить до отказа ее холодильник. Чтобы удалить наконец из памяти голодные 90-е, чтобы вычеркнуть бедные нулевые. Чтобы не видеть никогда больше ее взгляда - загорающегося при виде "Мумик, ты только посмотри какие туфли!" и потухающего при  мысли о том, что туфли это - две ее пенсии.
Ее тоже колышет семейная хроническая эмоциональная нестабильность. Как еще объяснить утренние пятичасовые подъемы для того, что испечь пирожки? А банки с первым и вторым на неделю, которые едут со мной в Махачкалу встречать очередной понедельник? Сумасшедшая. Страстная. Не прожившая ни дня без чувств.
Вот ее портрет: жесткие черные волосы, непослушные густые брови и мягкие - на контрасте с этой чернотой - карие глаза. Недлинные прямые реснички. Выразительные губы. Громкий и частый смех. Кожа цвета донельзя разбавленного сливками кофе. Девчачья невозможная любовь к парфюму. Любопытство, превосходящее подростковое. Несгибаемый юношеский максимализм. И очень молодая - может, даже моложе моей - душа.
Люблю огонь твоего камина, мама. Я не знаю места более уютного, чем ты.

спб

С понедельника у меня отпуск. Я смакую эту фразу, наслаждаюсь ею, повторяю на каждом углу.
У меня отпуск. 10 дней беспрерывного, чистого счастья, помноженного на город иррациональной любви - Санкт-Петербург. Каждое лето я, обливаясь слюнями-соплями-словами, изнывала от несоответствия желания и возможности перенести себя в эти заветные координаты на Неве. А потом подумала - зачем лето? Переживу отсутствие белых ночей в своей жизни так же как переживаю отсутствие ежедневного 12-часового сна. Благо, есть к кому ехать, есть вишлист мест, куда сходить, есть список шопинг-потребностей. Я, конечно, о книгах и прочей филологической дребедени. Почувствовать снова вкус к полученной в универе профессии) Вспомнить о трогательной (нет) собственной инфантильности. Снова обзывать себя летящей филодевой. Мне нравится. Я готова❤

Anybody home?)

Есть кто жив?) Пока нет времени писать длинные тексты о своих супер-насыщенных рабочих махачкалинских буднях ("пока" - уже почти год). Но есть демо-версия: новорожденный канал в модном щас телеграме с короткой (телеграфной, телеграмной) инфой о том, что прочел, что посмотрел, что поел, куда сходил, что надел (шучу, без последних трёх). Найти вот здесь - t.me/morkovgovorit. Как знать, так может и до большой прозы доберемся))

Нельзя

   Все происходит примерно так:  выходишь в магазин за обезжиренным творожком, и тебе в пятую точку въезжает машина, не сопоставившая твои и свои габариты, которые, как оказалось, не сошлись характерами.  Ты шел, а секунду спустя уже лежишь и не понимаешь, почему, зачем и откуда на ладонях прочесы от рукопожатий с асфальтом.
   Или так: выезжаешь по скучным семейным делам – купить швабру с тряпкой для пола, пемолюкс какой-нибудь, пару лампочек и одноразовые бритвы, хорошо бы еще килограмм-другой яблок и мясо, если повезет. Мама звонит: «Я жду вас на обед. Будете доезжать – позвони, я включу духовку и подогрею курочку». И ты – размякший, немного ленивый, так как выходной, немножко несобранный, с небрежным пучком волос, с рубашкой, помятой книзу, с неизменным телефоном в руках, листаешь плейлист, досадуя на отсутствие новых хороших треков, - и вдруг: наперерез другая машина, секунда уходит на осознание того, что аварии не избежать, и следом удар. А потом еще. И еще.
   Я думаю, вся подлость жизни в ее непредсказуемости. Прелесть и подлость. И еще несколько других слов на п. Да здравствуют люди спокойные и уравновешенные! Их, по-моему, судьба предпочитает не встряхивать разрядами дифибриллятора. Максимум – массажем сердца. И то непрямым. И то по требованию. Нас же, эмоциональных, импульсивных, вспыльчивых, проживающих поход в магазин и свадьбу одинаковым количеством потревоженных нервных окончаний, испытывают как Белку и Стрелку, как недобровольных первопроходцев для испытания нового аттракциона, например. Поднимаешься с бешеной скоростью, не умея остановить эту тупую машину: переезд, перевоз вещей, смена работы, новые улицы, новые дома, новые лица, ветер бьет в лицо, волосы треплются – красота! только кино снимать; и не успел ты привести себя в порядок, смахнуть новую пару потерянных ресниц, оправить юбочку, как бах – летишь вниз, уцепившись в спинку передних пустующих сидений: затянувшееся обучение, никак не начинающаяся стажировка, грипп, авария, три искореженные машины, деньги, деньги, деньги. Эй, где режиссер этого экшена? Где «камера, мотор, стоп-снято, сцена 1, дубль 1»? Может, я не готова. Может, я хочу отойти, подышать воздухом, выпить чаю, позвонить маме, предупредить: «Сегодня не жди, а на курицу позови соседей».
   Но нет времени. Монтируем отснятое, просматриваем. Две сцены хороши: несущаяся наперерез машина и визг тормозов; и мама – два пакета в руках (как в детстве: «мам, ты купила вкусняшки??!»), гримаса боли, сменившая улыбку, исчерченное морщинами лицо, в каждой ямочке – по слезе.  Ничего не жаль – ни машину, ни денег, ни времени, ни самих себя. Точнее, жаль, но потом, после. Сейчас жаль маму. Маму, которая не может успокоиться, оттого что понимает: один неудачный поворот руля (руля машины и руля судьбы) – и ей бы не обнимать меня. Точно не обнимать.
Но все живы. Все живы, и могут повторять мне: «Ну что ты, ну что ты, главное – жизнь, а не какие-то сраные деньги». Ну конечно, отвечаю я. Ну конечно. Но я предпочла бы, правда, чтобы это все – ГИБДД, «смотрите, у девушки на лице кровь», смятые двери, крылья, крыши, разбитые лобовые и фары, мамины руки, опустившиеся с пакетами, в которых она несла довольство собой, довольство тем, что сейчас, вот сейчас доставит детям радость, - чтобы все оказалось сном, какие снятся раз в год и то при неблагоприятных условиях в виде жесткого матраса или непроветренной комнаты. Чтобы я такая рраз – и открыла глаза, и: «да это сон же, черт».
   Но не сон, нет. И нельзя отойти, подышать воздухом, выпить чаю.

Две пуговицы

   Обстановка, говорю, по кайфу. 
   Последний день зимы, а солнцу уже невтерпеж как беременным в очереди. Лезет, щимится сквозь тучи, щекочет носы и ребра, без стеснения ласкает ключицы, и ты - мягкий, слегка поддатый от этой бесстыжей прелюдии - тянешься сомневающимися пальцами ("а вдруг ошибка, ловушка, вдруг еще не серьезно, а так, побаловаться?") к двум верхним пуговицам на рубашке, которые твой личный сезонный рубеж: от зимы к весне.
   Говорю "по кайфу" - значит, по кайфу. Кто  этом сомневается, сделайте шаг направо и сверните прочь от этого текста, от этого южного региона, охочего до тепла пуще всех остальных, от первого, в конце концов, марта - вы не созрели еще для этой банальной щенячьей радости подставлять лицо безоблачному небу, глупо улыбаться как самый сказочный из всех дураков на свете, разматывать пуховый узел, терзавший шею, именуемый старшим женским поколением шарфомотменингитахранящим. Будьте внимательней, дуралеи, вон море и то сошло с ума: с трассы видать,, как эта широкая водная полоса приобрела два оттенка - голубой и темно-синий - от разницы, говорят умные люди, температур. Я вообразила: часть уже сняла шубу, часть противится, как местные женщины, держащиеся за нее до самого лета, когда уже совсем неприлично.
   Да я точно говорю, что по кайфу. Не слушайте родителей, что март обманчив - взрослая жизнь да, обманчива, а март самый что ни на есть честный. Да кто марту не верит, пусть и мне верит никогда! Что, тот факт, что подснежники в первый послезимний месяц решили рождаться, вам ни о чем говорит? Да кто к подснежникам не прислушивается, тот ко мне пусть не прислушивается никогда! Розы, вон, слушайте. Они небось авторитетней для вас будут, как девчонки из модельных агентств перед нами, простушками, свитера свитшотами называть не научившимися.
   Все по кайфу будет, говорю я. Я, сегодня радость от перекуса в машине познавшая, не посмею соврать, сами подумайте. Никаких кафе, к черту их! Никаких ресторанов! Надоел этот глам, в который косячный сервис и таксебешное меню завернуты. Надоел запах кальяна, псевдоджаз, псевдоблюз, псевдоулыбки. "Знаете что, девушка, пожалуй, нам надо идти", - сказали мы сегодня и вернули меню, в котором жаркое, шашлыки, виноводочные, салаты всякие заморские. "Ну и хрень!" - говорю я, и меня впервые не одернули: подожди, мол, на приличное расстояние отойдем, нехорошо ведь. Хорошо потому что! Честно! Честно забежали в рыбный, купили копченой селедки и со свежим хлебом прямо в машине и поделили. Кто сказал, что почитающие эстетику так не могут? Кто кричит, что просвещенная интеллигенция только приборами столовыми, только с салфеточкой на коленях, только на брудершафт? Иначе, мол, не заходит. Заходит, я вам точно говорю. Лучше, чем любой ресторанный стейк заходит.
   Я немного чокаюсь весной. Чокаюсь стаканом с кефиром, решив похудеть. Чокаюсь книгой о книгу, думая, с какой начать. Чокаюсь, спеша поскорей сунуть ноги в туфли и идти, идти. Зайти ко всем в гости, признаться в любви, писать уклюжие и не очень тексты и чтобы все это бесконечно, потоком, пока март-апрель-май. На старт-внимание-две верхние пуговицы марш!

Пора быть женщиной

   Бывает, просыпаешься и понимаешь: сегодня будет домашний день. Абсолютно домашний, с готовкой, уборкой и всякой беготней вправо-влево, вверх-вниз. В такой день все роли и социальные статусы складываются аккуратно в ящичек, и ты остаешься в своем первозданном, богом данном виде: ты - женщина. Волосы собираются в высокий пучок, фартук крепко и нежно обнимает талию, ноги входят в предназначенные для таких случаев джурабки.
   В этот день - никаких книг, никаких сольных выступлений перед зеркалом с расческой у рта вместо микрофона, никаких феминистских лозунгов. Не оратор, не учитель, не гламурная дева - одна традиционность, просыпающаяся в крови на зов и глас предков, послушная мелодии невидимого дудочника. Тончайшей паутинкой ткется связь с вселенной, в которой знают секреты удачного теста, сочных курзе, пышных чуду. Постигается великая мамина мудрость - "на глаз": солишь на глаз - и угадываешь, определяешь готовность пирога на глаз - и точно, даже без классической сухой зубочистки.
   А потом кухню заполняют старшие: мамы и бабушки, и ты - смешной для них несмышленыш - присоединяешься к их таинству, причащаешься к этому древнему дагестанскому быту, исповедуешься. Научи, шепчешь, Господи, шустрым рукам, ловким движениям, легкому нраву. Сделай спокойней, мудрей, молчаливей. Пусть рождаются слова в голове прежде, чем слетят с языка, и пусть умножится способность прощать, забывать, отпускать. Пальцы лепят немудреную косичку, превращающую два круга из теста с начинкой посередине в будущий мужской обед, сердце не отплясывает шальных демонических танцев, мысли укладываются в аккуратный ряд.
   Покойно. Няня любила это слово, и я никак не понимала почему. "Покойно - это что-то с покойником связано?" Сейчас я отвечаю себе: нет, глупая. Покойно - это когда в доме покой, когда каждый занят своим делом. Стиральная машина - стиркой, бурлящий чайник - кипячением, мужчины - возней в гараже, женщины - кухней. Без бородатого сарказма, вроде "там ваше место, да", в такие дни как сегодня признаешь - да, здесь мое место. Эту территорию мой мужчина доверил мне еще до развития цивилизации, в полутемной каменной пещере, раз и навсегда занятой и названной домом. Здесь я должна была ждать его с охоты, в случае удачи это место становилось площадкой для пира, в случае невезения - территорией горя и скорби. Здесь я, женщина, творила атмосферу, молилась, колдовала, держала связь с неземными силами, чтобы только этот огонь видел мой путник, возвращаясь усталым с дороги, чтобы только этот свет привлекал его и держал в добровольном плену. Так удивительно ли, что спустя тысячелетия этот порыв пробивает себе дорогу, несмотря на тернии, растущие у него на пути?
   Я выйду во двор, открою ворота. Там - Мама. Мама: темные волосы, глаза горят молодым озорным блеском, сиреневый шарф небрежно повязан на шею. "Мама", - говорю. "Мама, ты - космос!", имея в виду неземную, немного безумную, горячую волну, которая завлекает, приковывает, манит к себе как тот самый заветный огонь и свет. И мама вдруг поймет, улыбнется. Пойдем, скажет, пора. И я знаю: пора. Пора быть женщиной.
   Глубоко вздохну и подниму взгляд выше крыш соседских домов. Весна. 

Слушай весну

   Я люблю у Рождественского, знаете, "я спокоен, я иду своей дорогой". И я сегодня шла. Попадая под капающие с крыш капли, обходя грязь и лужи справа и непременно наступая в них слева, несинхронно отбивая такт с проходящими мимо меня разной высоты и ширины каблуками.
   Цок-цок. Топ-топ. Шлеп-шлеп-шлеп-шлеп - это пробежал маленький смешной мальчишка с круглыми смешными щеками, делающими своего хозяина похожим на запасливого зверька с добытыми съестными припасами. Не сворачивая со своего маршрута и не снижая скорости, он вдруг оборачивается, и ты понимаешь - это вызов. Вызов: а ты способен вот так вот, шлеп-шлеп легкими-тяжелыми от обуви ногами сбегать со мной наперегонки? Не позабыл, как круто не думать ни о чем, кроме пирогов и горячего чая, которые ждут в конце прогулки? Ты - офисный, вечно занятый, всюду спешащий человек, разучившийся громко хохотать на улице, неприлично мол, - ты вообще счастливым быть умеешь? "Куда тебе!" - отвечает мне эта смешная разноцветная шапка с помпоном и устремляется вперед, к ей одной известной цели.
   А может и без цели вовсе. Порядком достал уже весь этот целеполагающий мир. Черт, люди стали стесняться своих гедонистических желаний и позывов! Стало стыдно хотеть просто крепко поспать, просто вкусно поесть, просто поездить по миру, просто отдохнуть за просто хорошей книгой и фильмом. Теперь обязательно: прыгать по карьерной лестнице через две ступеньки вверх; кушать, но так, чтобы потом смыть калории семьюдесятью струями пота на беговой; а для особо успешных вообще план-максимум - дети, работа, блогерство. Да так, чтоб везде искрилось и дымело. Это советские пятилетки в вас говорят, что ли? Если книга, то постпостмодерн (чем "постовей", тем выше коэффициент интеллекта), если фильм, то полный сюр (пусть не понял и залипал в инсте, но посмотрел же!)
   Бог с этим всем! Я цок-цок, отстаю от мимолетных попутчиков, но спешу поговорить с городом. Спешу запомнить: три шаурменных подряд, напротив, почти параллельно - кальянные в таком же количестве. Тут же готовят шашлык, рядом продают фрукты. Все как надо, все по фен-шую. Через пару метров чинят телефоны, еще через пару - разливают живое пиво. Не надо про то, что нет эстетики и не выдержан архитектурный стиль. Все выдержано! Все, чтобы город был способен через много лет воскреснуть в памяти чередой снимков для пересказа детям: "Здесь, где росли четыре старых тополя, а крыши цветных гаражей продолжали лидировать в числе самых любимых летних развлечений сильного семилетнего пола, жила ваша мама..."
   Я спокоен, я иду своей дорогой. Жива мама, а значит я могу прийти в свой двор на Маяковской и честно сказать: "мам, я так хочу поспать". Или ничего не говорить, а просто прилечь, сонно противясь извечному "ну давай я тебя укрою, когда лежишь - замерзаешь, хоть и незаметно сначала", и ощутив спустя время тяжесть накрывшего тебя по нос одеяла и ее любви. Будет март, будут мамины курзе с крапивой, будет припрятанная для моих визитов шоколадка - "я знаю, ты любишь..." Горы зазеленеют, зовя на майские; книжные магазины обновят свой ассортимент; зазвучит новая музыка из машин со спущенными окнами. Или старая, вроде feeling good или что-нибудь из Аэросмитов. И я действительно филинг гуд. Я спокоен. 

Давай за

   Если уж поднимать тост, так за то, чтобы как можно больше ошибок суметь избежать в жизни. Как Марио. Как любой герой, за которого болеет ваше сердце в компьютерной бежалке-стрелялке-оборонялке. 

   За меня таких тостов не поднимали, да и в играх я не сильна. Мой виртуальный опыт: два летних месяца 2002 года на пасеке в глубокой деревне под Саратовом. Сказано было сторожить пчел, даже был выдан специальный ролевой костюмчик - широкие мужские трико, затянутые у меня подмышками в крепкий узел, бесформенная футболка, в качестве головного убора грязного серого цвета штуковина с видавшей виды вуалью, спадающей на лицо. Не кокетства ради, а безопасности для. Пчелы зло роились, солнце беспощадно жгло все, чего касалось, а я пыталась заставить Марио безопасно перескочить через всю катившуюся ему под ноги хрень. Хрень была сильней, и Марио в моих неумелых руках умирал столько раз, сколько ему было отведено создателями игр в денди. Кажется, много. 

   Я хороший ребенок. Мама учила - делай выводы из всего, что происходит вокруг, и я прилежно делала. Значит, думала я, и в жизни так: хрень будет пытаться тебя убить, и в случае неудачи, ты всего лишь умрешь. Это не страшно, потому как ненадолго (ведь страшно лишь то, что не оживить, не восстановить, не починить, не возвратить). Надо немного подождать, игра перезагрузится и все начнется заново. И старый новый ты побежишь прежними маршрутами, чуть более подозрительно останавливаясь перед поворотами, потому что мало ли.

   Все это как в жизни, не нужно усложнять, чтобы разобраться: каждая ошибка - это смерть, каждая смерть - это рождение заново. Не ссылайтесь на того-кто-все-создал, нет ничего глупей и пессимистичней отговорки "второго шанса не будет". Конечно, будет, и второй, и третий. Тысячи ежедневно ошибающихся Марио по всей планете должны снова вставать и бежать, иначе кто будет раскачивать колыбель жизни? Кто обновит импульс цивилизации, кто задаст ей ритм, кто ответит за биение ее пульса? 

   Никто не любит быть Марио, все любят сидеть на месте соседа, критикующего то, как ты управляешь джойстиком. Эй, надо было налево! Зачем ты остановился! Пригнись! Ну вот, я же говорил! Все любят яжеговорить, а не быть тем, кто напоролся на хрень и умер. Это же больно. Это больно даже на третий, девятый, одиннадцатый раз. Больно, когда тебе десять, двадцать три, тридцать пять. Больно, когда ты беден и богат, умен и туп, красив и уродлив. Это, сука, больно всегда. И самое обидное - ты, ты тот самый дурак-дураком, который не заметил катящуюся на него хрень, не смог притормозить, подумать, обойти. Ты - глупый близорукий чудак поспешил, не пригляделся, открылся, так получай же что заслужил! Пост фактум мало кого волнует: плачь хоть ночь напролет, посылая в свежевыбеленный потолок флюиды ненависти и презрения к себе и к хрени, тебя убившей; круши и ломай, кури и туши сигарету о все, что попадет под руку. Толку-то? Как ты, в этой хрени вымаравшийся, жить теперь будешь? Какой водой (не святой ли?) смоешь с себя эти нечистоты? И ладно бы, перед соседом этим, твой позор увидавшим, было б неловко. Так нет же. Перед собой одним только. Сам себе судья, сам себе джойстик. Не смешно ли?

   Паром выдохну в этот воздух на редкость морозный: НЕ-НА-ВИ-ЖУ! За всепрощение себе, за немолчание, за напоминание о том, чего стоило больших усилий забыть. За талант снимать с себя всё - вину, ответственность, благородство, и навьючивать этим меня, и без того под тяжелой ношей гнущуюся. За душевную скупость, за трусость, за отчаянное желание оправдаться и очиститься. Но больше всего - за эту самую ненависть, бьющую рикошетом по мне самой, за рефлексию, которой хотелось избежать, да не вышло. Бога ради, введите презумпцию любви на гос.уровне, что ли. Пусть преследуют уголовно тех, кто нарушил ее интимность, тех, кто попытался на раз-два начать "да ты знаешь, она..." Пусть я буду - бесполезный бестолковый неумеха со старый потертым джойстиком, слишком поспешно шагающий за поворот, несмотря на клятвы в бдительности и прочих необходимостях, - но введи обновления в игру, Господи, пометь хрень опознавательным знаком, для калек, женщин и детей. Или подними за меня нужный тост, наконец. Тебе ведь не сложно?

Конопля, апельсины, пенсия

   Если кто не знал, я, в общем-то, являюсь адептом секты «Попробуй в жизни все!» Но я адепт своеобразный, а если быть точнее – теоретический. Мое следование лозунгу этого движения (а он, как вы догадались, идентичен названию) лучше всего проявляется в ресторанно-кафешном трёпе за чашечкой чая-кофе-обещаний. И если я уселась с одним из трех вышеназванных китов за столиком у окна в Неважно-Какого-Уровня-Заведении, то все, держите меня немецкая сборная, – разговора о том, как бы мне хотелось забить татуху на левой ключице, научиться водить симпатичный фургончик, в котором можно и пожить при желании, поехать путешествовать автостопом, не избежать. Я могу с пеной у рта доказывать, что в душе я классическая рокерша 80-х: черная косуха, дерзкое каре, верный Харли Дэвидсон, а потом встать, собрать перешагнувшие рубеж талии волосы в неприметный пучок, словить первую попавшуюся приору и поехать домой с остановкой у продуктового, чтобы купить молочка для пюрешки.
   С этим можно жить, хоть периодически хочется взвыть от провинциальной тоски и уныния. Однако, когда я перебирала в уме ряд профессий, в которых сумела бы, пусть и не очень успешно, но реализоваться, то почему-то обошла стороной профессию почтальона. А зря. Как показал сегодняшний опыт, из этого вышла бы вполне себе комичная история.
   Для непосвященных: вот уже шесть лет я прозябаю в мраке местечковых СМИ, а именно – в печатном варианте. Не то чтобы я была амбициозной карьеристкой, но чего-то большего, чем статей о том, что произошло в городских школах, мне определенно хотелось. Но да бог с ним, вселенная, вероятно, считает, что я еще не готова. Конец ушедшего года был ознаменован ярким событием: на нашу долю выпало разносить 200 из тысячи с лишним экземпляров своей газеты своим подписчикам самостоятельно, взяв на себя, тем самым, обязанности почтового отделения. Не буду распространяться по поводу того, как так вышло, что корреспонденты с каким-никаким, но стажем, начали осваивать деятельность почтальонов. Факт остается фактом: в четверг я, забрав положенные мне 15 экземпляров газеты, отправилась по предоставленным мне адресам. Шел мокрый крупный снег, город прозябал в унынии желтых луж, машины предпочитали не церемониться с пешеходами. Теперь особое внимание на меня, ибо я поистине прекрасно, а главное – со вкусом и к месту одета: шубка ниже колен, под ней – кокетливое приталенное платье, замшевые сапожки, пуховый белый платок, чуть прикрывающий волосы. Умение подбирать одежду по случаю – мое главное умение. Типичный такой дагестанский лакшери-почтальон, из разряда тех самых людей, что носят норковые манто вкупе с золотом-брильянтами на руках-ушах-пальцах и ездят при этом в трамваях. Видит бог, зря я над ними подтрунивала.
   Разносить людям газеты – занятие любопытное. Открывается дверь – и ты, чужой человек, на секунду оказываешься свидетелем частной жизни, вторгаешься в интимную атмосферу. Пока звучит «Здравствуйте, я принесла вам газету», пространство квартиры N данной лестничной клетки захватывает тебя, обволакивает, привлекает на свою сторону. Ты стоишь и понимаешь – здесь лепят пельмени, здесь смотрят телевизор, а здесь страшно устали от непослушных и шкодливых детей. Где-то тебе нескрываемо рады: я передаю своими запачканными пальцами очередной экземпляр и ставлю невидимую пометку. «Мы с тобой одной типографской краски – ты и я». Кому-то все равно, повисают в воздухе «здравствуйте», «возьмите» и «всего доброго». Разные двери, разные жизни. Железные, деревянные; ветхие и совсем новенькие, с которых еще не сняли прозрачную пленку; черные, серые, красные, синие… «Положите газету возле двери и уходите!» - кричат мне за одной из дверей. Громко кричат. Истошно. Интересно, думаю я, может произнесенное мной «газета» было шифром, который ожидали те, кто там, изнутри, и я, сама того не зная, сообщила, что принесла что-то более интересное – коноплю, апельсины, пенсию?
   Супруги из 34-й почти насильно впихивают в мою тощую сумку яблочки. Мужчина из 42-й подозрительно смотрит из-за спущенных на переносицу очков. Изучает. Запоминает. Запоминают меня и бабушки: щурятся в дверные глазки, не таясь приоткрывают двери, выходят на лестничные клетки. «К молодому человеку из 18-й, наверное», - уверенно думает кто-то. «Ходят и ходят… До этого светленькая была, теперь темненькая. И не бедная, судя по всему. Шубка вон, норковая, небось. Ну и нравы нынче! По подъездам шастают, ни стыда, ни совести». Но я выхожу слишком быстро, чем положено при любовных свиданиях. Без эйфории, ошалелых глаз и летящей походки, характерных для таких квартирных встреч. Не задалось в этот раз, милые соседки. Не открыл мне суженый мой. Пренебрег.
   Моя замша пробует на вкус дождевые лужи и, кажется, не в восторге. А меня почему-то страшно угнетают почтовые ящики с навешенными на них замками. Будто это знак, что связь с внешним миром оборвана – сознательно, гордо, окончательно. Не нужны больше никакие наружние новости, чужие встречи, разговоры, неудачи и достижения – все прочь. И это совсем не мое дело, но может, единственный бэтменский поступок, который мне суждено совершить, - это не дать прерваться связи между улицей и домом? Любой улицей и любым домом. Объявляя вендетту запертым на замки почтовым ящикам, я, мараясь в подъездной пыли, извести и еще бог знает в чем, настырно просовываю свернутую в трубочку газету в узкую-преузкую щель. Если задуматься, то именно этим и занимаемся все мы, талантливая и бездарная журналистская братия – вручаем многочисленным Тесеям тщательно свернутый нитяной клубок, способный помочь выбраться из лабиринта.
   Но нет, я не ударилась в сентиментальную трогательность по отношению к своей работе. Все еще хочется: стрижку под мальчишку, раскрашенную ключицу, ревущего мотоцикла. Наверное, именно благодаря этому «хочется» я немного мигаю в толпе. И если смотреть в плотно набитый зал, то, прищурившись, можно заметить маленький колеблющийся огонек. Это я. Здравствуйте.